Книга Малютка, страница 37 – Кармен Мола

Хуана кивнула, поджав губы. Ее ладони нервно сжимались и разжимались.

– Она сказала, кто были эти мужчины?

– Сказала только, что их было трое. Это наверняка было ужасно. Придя домой, она все рассказала, а потом попыталась забыть и жить, как будто ничего не случилось.

– Настолько травматичный опыт забыть невозможно. – Элена покачала головой.

– Особенно когда он имеет последствия. Через несколько недель отец с матерью поняли, что она беременна. Мысль об аборте никому и в голову прийти не могла, поэтому она родила, а потом девочку отдали в приемную семью.

– А Ческа не возражала? – спросил Сарате.

– Франсиска была раздавлена, погружена в себя. Позволила родителям решать за нее.

Сухой, жутковатый треск дерева заставил полицейских вздрогнуть. Дом словно реагировал на ночные откровения. Хуана, впрочем, не обратила на это внимания. Видимо, привыкла к подобным звукам.

– Ческа хотела найти свою дочь, – сказала Элена. – Более того, хотела с ней познакомиться. Почему?

– Этого я не знаю.

– Она никогда не говорила о своих намерениях?

– Никогда. Уверяю вас, за все прошедшие годы моя сестра ни разу, ни единым словом не обмолвилась о том, что перенесла в юности. Я уже почти поверила, что она все забыла.

– Нет, не забыла, да и как можно забыть своего ребенка. Она даже умудрилась ее разыскать.

Хуана закрыла лицо руками, пытаясь сдержать рыдания: слезы нахлынули вслед за воспоминаниями.

– Можно мы осмотрим комнату вашей сестры?

Вопрос Сарате удивил Элену: что это, профессиональный интерес или эмоциональный порыв? Она размышляла об этом, пока они поднимались по деревянной лестнице на второй этаж. Но войдя в комнату, где ничего не менялось в течение многих лет, она сразу поняла: Сарате хотел представить, что творилось в душе девочки-подростка, которая в ту злосчастную ночь бросилась на эту кровать, плача от злости, боли и бессилия. Может, две плюшевые собачки, до сих пор сидящие на подушке, были тогда ее единственными утешителями. В комнате все было в идеальном порядке, но время здесь застыло, как в музее. Одежда, книги, кровать, стол, стул, ковер были словно частями какой-то экспозиции. Даже пыль казалась неподвижной. Элену охватила щемящая грусть.

Из дома полицейские вышли почти в час ночи. Ехать назад было поздно, но искать гостиницу – тоже.

– Неохота, но лучше поедем обратно в Мадрид.

Пока Сарате вел машину, Элена притворялась, что спит. Разговор с Хуаной напомнил ей о собственном горе – о сыне Лукасе, похищенном совсем маленьким. Восемь лет его считали пропавшим без вести. Нет, ребенка забыть нельзя. Даже если он превратился в чудовище, как Лукас. Потерянный, обретенный, мертвый. Она попыталась отвлечься от тяжелых мыслей, поставить преграду на пути воспоминаний. Сейчас нужно думать только о Ческе – вспоминать ее, задаваться вопросом, как же они могли так плохо ее знать. Если получится ее найти, Элена попробует это исправить. Про себя, не шевеля губами, она стала напевать одну из любимых песен Каэтану, которую Ческа наверняка тоже знала: «…бродячее мое сердце, ты хочешь сохранить в себе весь мир…»

Аллу открывал свою лавочку в восемь, но Элена пришла раньше – ей не терпелось забрать телефон Чески. Совсем близко, метрах в трехстах-четырехстах, находился бар, где она в течение многих лет завтракала и болтала с Хуанито. Решив изменить свою жизнь, она больше туда не заглядывала. Да и ее любимый официант уволился. Но сейчас, стоило Элене переступить порог, он приветствовал ее из-за барной стойки.