Книга Ночи синего ужаса, страница 49 – Эрик Фуасье

– Ну ты же не думаешь, что можно вот так просто сбежать втихаря и остаться навек невидимкой! Помнишь сынка Планшона? О, ясное дело, малышка Аглаэ его еще как помнит! Один из тех сопливых хмырей, что вечно увивались за ее юбками, а она и рада была. Так вот, в прошлом году этот охламон прошвырнулся в Париж, и прикинь, какая штука – он вроде как узнал свою давнюю подружку на сцене занюханного театрика из тех, куда мужики ходят, чтобы позырить на всяких шалав, дрыгающих ногами.

Аглаэ закусила губу и запретила себе поддаваться на провокацию, чтобы не доставлять удовольствия папаше, которому только этого и надо было, уж она его знала.

– Как ты вошел? – спросила бывшая актриса ледяным тоном. – Кто тебя впустил?

– Как-то даже обидно такое слышать, солнышко. Знаю, ты всегда была обо мне невысокого мнения, но уж парочке полезных трюков я за свою собачью жизнь научился – к примеру, взламывать замки одной левой или…

– Или бить женщин и детей.

Папаша Марсо пыхнул трубкой, выпустил дым колечками и улыбнулся шире, чем прежде:

– А как вас еще научишь достойному поведению? Долг всякого главы семейства – вразумлять и наставлять. Кто ж меня за это упрекнет? Ты ведь не хочешь сказать, что сбежала из-за парочки оплеух?

В глазах Аглаэ вспыхнул гнев.

– Были не только оплеухи, – проговорила она глухим голосом. – А что до «достойного поведения»… Услышав эти слова от такого забулдыги, как ты, я могла бы расхохотаться, если бы меня от тебя не тошнило. Зачем ты явился? Что тебе нужно?

Марсо развернул кресло и вытянул ноги, перегородив выход из комнаты. Когда он заговорил, в его тоне уже не было и намека на веселье, а взгляд сделался колючим и угрожающим.

– У меня плохая новость для малышки Аглаэ. Ее разгильдяйка-мамаша прошлой зимой откинула копыта. И так уж вышло, что я после этого потерял работу в мясницкой лавке из-за всяких злопыхателей, которые чесали языки на мой счет. И тогда я сказал себе, что дочурка моя, пусть и такая вся непутевая, все ж таки не бросит старенького папку мыкаться без средств к существованию.

Аглаэ тяжело было справиться с этим новым потрясением. На какое-то время она лишилась дара речи, узнав вот так, внезапно, о смерти матери. Она думала, что больше не питает никаких чувств к женщине, которая сначала не смогла ее защитить, а потом и вовсе отвергла, но слезы сами навернулись ей на глаза. В голове закружились обрывки воспоминаний: улыбка, ласковые ладони, голос, тихо напевавший детскую песенку… Это было так хорошо, так нежно, так щемяще грустно и бесконечно больно…

– Что тебе нужно? – повторила Аглаэ, кое-как совладав с собой.

Отец поднялся с кресла. Он был не выше ее ростом, но гораздо шире в плечах, с могучим мускулистым торсом – еще не потерял физическую форму, лишившись работы. Сейчас его лицо исказила жестокая усмешка, отчего уродливые шрамы, оставленные оспой, проступили отчетливее. Он принялся медленно постукивать правым кулаком в левую ладонь.

– Ты что, думала, можно натянуть на свой зад штаны и сразу стать ровней матерым мужикам? – злобно процедил он. – Теперь я знаю, где ты живешь, и даже видел, что ты водишь дружбу с богатенькими господами, если судить по тому пижону, который вчера провожал тебя до дома. Короче, дело такое: теперь я стану приходить сюда четырнадцатого числа каждого месяца, а ты к приходу своего старого папки будешь готовить пятьдесят франков. Иначе…