Книга Ночи синего ужаса, страница 10 – Эрик Фуасье

Он был на полпути туда в нанятом фиакре, когда почувствовал первые симптомы начинавшегося приступа. Стараясь скрыть охватившее его нервное напряжение, он поспешно велел кучеру изменить маршрут, ибо давно уже определился с мерами, которые следует принимать в таких случаях. Он точно знал, куда податься, чтобы удовлетворить свои темные желания и утихомирить зверя, всегда спавшего лишь одним глазом в недрах его души.

И вот теперь уже можно было приступать к делу. Комната, где он находился, была скудно обставлена и располагалась на последнем этаже ветхого дома в бедняцком квартале Сент-Авуа. Как в борделях самого низкого пошиба, стены здесь были покрыты только слоем штукатурки, и на них чернели полосы копоти, которые выжигали специально, чтобы набрать сажи для макияжа век и ресниц. Через единственное грязное окно с трухлявой рамой проникал дневной свет – сероватый и унылый. Вся эта гнетущая обстановка не имела ничего общего с внутренним убранством модных заведений, где он любил проводить время, но сейчас ему было наплевать на декорации. Он попросту их не замечал.

Ибо лишь онаимела значение.

С тех пор как эта женщина согласилась пойти с ним, он не сводил глаз с ее пышной гривы цвета спелой пшеницы, с тонкой талии и налитой, слегка тяжеловесной груди. Все эти прелести, однако, не вызывали у него физического влечения. Вернее сказать, не внушали тривиального желания в том смысле, который в это вкладывают обычные люди. Нет, его зов плоти имел совсем иную природу. Он выбрал эту женщину потому, что она была похожа на ту, другую. Те же светлые волосы и кожа, те же пышные формы и круглое, простоватое, ничем не примечательное лицо. Ту, другую, звали Эмильена, и она служила горничной у его родителей. Уточним, впрочем, ради справедливости и дабы подчеркнуть захудалость дворянского семейства, что не столько горничной даже она была, сколько прислугой, выполнявшей все обязанности по хозяйству. И было это уже давно, в те времена, когда он, неуравновешенный подросток, томился бездельем в стенах провинциальной родительской усадьбы. Сколько лет тогда было Эмильене? Он, по правде говоря, и не знал. Наверное, года на четыре больше, чем ему самому. Или на пять. В общем, их разделяла именно такая разница в возрасте, какой хватало для того, чтобы девушка не обращала ни малейшего внимания на томные взгляды хозяйского сына. Все лето он украдкой следил за Эмильеной, пока она занималась делами по дому, и чувствовал, как вскипает кровь. Подсматривал в приоткрытые двери, в незавешенные окна или из-за деревьев в парке – отовсюду. День за днем бесстыдно шпионил за ней, ничего не подозревавшей, исподтишка, умирал от волнения при виде темных пятен, проступавших на одежде у нее под мышками, и капелек пота, поблескивавших на лбу, находил усладу в том, что воображал себе другие влажные уголки под юбками, и трепетал от одной мысли о том, чтобы запустить туда свои руки.

Как всегда, эти образы из далекого прошлого сейчас закружились вереницей, завертелись в его воспаленном мозгу. И он прекрасно знал, как остановить эту бешеную карусель. Но не хотел. По крайней мере, пока что. Этот этап нравился ему больше всего – кульминация приступа, высшая точка, когда воспоминания набрасываются несметной стаей маленьких, свирепых, ненасытных зверьков. Он позволял им приблизиться, окружить, броситься в атаку, подпускал вплотную… чтобы острее насладиться предвкушением их неминуемого поражения.