Книга И река ее уносит, страница 42 – Джихён Юн

– Не осуждай меня – я отъедаюсь за последние несколько месяцев, – подмигнула Мираэ, накладывая им оставшийся рис и добавляя к нему яйца, соевый соус и зеленый лук.

Суджин наблюдала, как сестра ест. Ее привычки почти не изменились: то, как она отодвигала волосы ото рта, болтала ногами, сидя на высоком стуле. Розовые щеки, ясные внимательные глаза – все в Мираэ было таким живым. Но после того, как они проговорили всю ночь, Суджин стало ясно, что сестра еще не вернулась к нормальному состоянию.

Почти во всем она была прежней. Ее память была безупречной. Она будто проснулась после недолгого сна и помнила все детали дня, когда умерла. Она вспомнила, что они тогда ели черничные оладьи на завтрак, что папа пролил апельсиновый сок на кухонный стол, выругался, не сдержавшись, и в ужасе закрыл рот руками. Они не могли перестать смеяться.

Погода была хорошая, так что она сняла кардиган и обвязала его вокруг пояса перед тем, как выйти из дома в последний раз.

Все это она помнила – кроме своего имени.

Она могла назвать по именам всех одноклассников, но собственное имя ускользало от нее в следующее мгновение после того, как она слышала его. Снова и снова.

– Мираэ, – произнесла Суджин. Сестра размазывала желток по рису, глядя на него пустым взглядом, и Суджин поняла, что имя снова скатилось с нее, как капля воды по коже. – Онни,– произнесла она тогда. По-корейски это значило «старшая сестра».

Мираэ подняла взгляд.

– М-м-м?

– Я позвала тебя по имени, – тихо ответила Суджин и увидела, как сестра стиснула зубы. – Все еще нет, а?

Она расстроенно покачала головой.

– Ты только вернулась. Надо подождать, – сказала Суджин. Она хотела быть терпеливой, работать над этим так долго, как будет нужно Мираэ. Она вырвала страницу из тетради, написала имя сестры крупным, округлым почерком – 미래 – и вложила ей в руку. – На первое время. Пока не запомнишь, – пояснила она, сжимая пальцы Мираэ вокруг обрывка бумаги.

Суджин оглянулась на часы, висящие на стене. Если она не выйдет из дома в ближайшее время, то пропустит занятия. Последнее, что ей нужно, – если отцу позвонят из школы.

– Сестричка, мне пора идти, – сказала Суджин, быстро собирая рюкзак. Одевшись, она замерла у двери. – Не то чтобы кто-то мог зайти сюда посреди недели, но ты знаешь… знаешь, что…

– Нельзя никому показываться, – перебила Мираэ, ободряюще положив руку на плечо Суджин. – Я знаю. Буду держаться рядом с домом, а если услышу, что кто-то идет, спрячусь внутри.

Суджин вздохнула. Они что-нибудь придумают. Обязательно. Но пока это был единственный вариант.

Когда Суджин отъезжала от дома, Мираэ вышла, чтобы поработать в саду и погреться на осеннем солнце. В зеркало заднего вида Суджин наблюдала, как фигурка сестры становится все меньше, как она подняла руку и машет, пока совсем не исчезла из вида. Свернув на боковую улицу, Суджин поняла, что уже скучает.

По пути в школу Суджин вспомнила корейское выражение, которое мама говорила, когда ласково трепала их за щеки: «Я могу пронзить свои глаза тобой, и мне не будет больно». Такая бескомпромиссная нежность. Она опустила окна, и холодный воздух ударил ей в лицо.

Суджин приехала в школу с опозданием на несколько часов; волосы у нее были собраны в неряшливый хвост, а глаза слегка опухли. Марк удивился, что она вообще явилась. Она быстро извинилась перед учителем математики и проскользнула на место рядом с Марком.