Книга Изола, страница 111 – Аллегра Гудман

– Работать, охотиться, пытаться выжить, – выдержав долгую паузу, ответил он.

Огюст стойко принял нашу беду, я же была ужасно напугана. Какие только страшные мысли не донимали меня. Хоть бы я упала на камни, думала я. Хоть бы у меня случился выкидыш.

В глубине души я надеялась, что так и случится: как ни крути, питалась я скудно и толком не отдыхала. Нам приходилось трудиться не покладая рук, чтобы выжить, и отлеживаться было попросту некогда. Пока Огюст охотился, я таскала воду. Когда Дамьен разделывала мясо, я разводила огонь.

– Мне ребенка не выносить, – сказала я как‐то няне.

– Что это ты говоришь такое? – испугалась она.

– Сама посуди, я же постоянно по скалам лазаю.

– У нас в стране немало женщин, которые трудятся в поте лица и недоедают, но при этом становятся матерями.

Ее слова меня потрясли. Теперь и я одна из многих, подумалось мне. Теперь и я тружусь в поте лица.

Прошло немного времени, и я начала чувствовать, как шевелится ребенок у меня внутри. Сперва ощущения были едва уловимыми, а потом пинки стали решительнее и отчетливее.

Какой же он сильный, удивленно думала я. Наверное, сын родится. А дальше мне представилось, что волосы у него будут светлые, как у Огюста. И мечтания захватили меня.

Я грезила о том, что мой сын станет принцем, поселится в каменной башне и будет править нашим островом. Океан будет плескаться у его ног, птицы присягнут ему, маленькому ребенку, на верность. Он будет кататься вдоль берега на своем коне, и голубоглазая птичья стая расступится перед ним, взмоет в небо по одному мановению его руки, точно десять тысяч острых стрел.

Как‐то ночью я проснулась оттого, что ребенок зашевелился особенно резко. Казалось, мои внутренности – это барабан, а младенец – музыкант, который со всей силы по ним колотит.

– Чувствуешь? – спросила я Огюста. Он накрыл ладонью мой живот и тоже заметил, как толкается наш малыш. Точно вырастет смельчаком, думала я.

– Он будет высоким, – заявил будущий отец.

– И мудрым, – добавила я.

В нас стала просыпаться любовь к нашему чаду, хоть мы и не могли его видеть. Отныне мысль о том, что я могу потерять ребенка, меня страшила, хотя раньше я за нее цеплялась, – и это была самая удивительная из перемен, произошедших во мне. Мне не терпелось поскорее взять свое дитя на руки и прижать к груди.

– Между женщинами и их детьми существует особая связь, – сказала Дамьен, когда мы устроились у пещеры вечером после работы. – Твоя мать тоже ее чувствовала, но ее глаза, увы, закрылись, когда ты явилась в этот мир.

– Увы… – прошептала я. Дамьен не раз рассказывала мне эту историю, но только сейчас я смогла осознать всю ее трагичность.

– А от чего она умерла? – спросил Огюст.

– Ее погубила лихорадка, – ответила Дамьен.

– Ты мне нарочно напоминаешь, чтобы меня запугать? – нахмурилась я.

– Нет, чтобы напомнить, что и ей не терпелось поскорее обнять свое чадо. Этим вы очень похожи, – вздохнула Дамьен.

– Обычно, когда ты меня с кем‐то сравниваешь, исход вовсе не в мою пользу, – сказала я, стараясь свести разговор к шутке.

Но Дамьен будто меня и не слышала.

– И лет ей было столько же, сколько сейчас тебе. Двадцать.

Когда няня ушла спать, Огюст остался со мной под звездным небом.

– Если бы ты умерла, я бы это себе никогда не простил, – признался он.