Книга Тайна против всех, страница 62 – Татьяна Полякова, Анна М. Полякова

Я листала тетради и думала о своих детдомовских друзьях и наших странных судьбах. Чем на самом деле занимались наши родители в своей загадочной лаборатории? Кто еще был вместе с ними? Папы или мамы других воспитанников нашего заведения?

Перед глазами возник образ заброшенной усадьбы в Иванчиково: сложно было поверить, что еще десять лет назад там бурлила жизнь со своими радостями и горестями, дружбой и враждой, а также любовью.

Ланс казался мне тогда принцем из сказки, не больше и не меньше. Я верила ему как себе, была по-настоящему влюблена, ведомая слепым юношеским чувством. Почему он тогда исчез, не предупредив? Могло ли это быть как-то связано с нашими родителями и их прошлым? Жив ли его отец и где он?

Получалось, что достоверно мы знали, что мать Дуни, студентка Ольга Петрова, отошла в мир иной, так же, как и отец Лавы – Виктор Лаваль, их товарищ по университету. Если мать Ланса была убита, то что случилось с его отцом, никто из нас не знал, впрочем, как и с моим, да и не любили мы о родителях разговаривать, слишком болезненной была эта тема, по-своему для каждого из нас, брошенных выживать без семьи и любви, стремящихся обрести ее в ком угодно, заместить тоску новыми эмоциями.

Мы старались избегать не только обсуждения родственников, но и толков о невероятности наших судеб. Девочка из землянки, юный хакер, мальчик, способный обращаться с оружием и готовый к любым преступлениям, и я, суперагент-недоучка.

Нам, детям, было неведомо, что в других детдомах часто оказываются мальчики и девочки из неблагополучных семей с очень похожими друг на друга историями. Разумеется, что-то общее было и в наших. Только мы тогда, не знавшие другой жизни, воспринимали это как данность, и лишь повзрослев и познав жизнь вне детского дома, мы осознали, что каждый из нас имел очень необычную судьбу.

– Смотрите, – поднялась с пола Настя и продемонстрировала нам картонную папку. – Тут странное.

Девушка присела между мной и Субботкиным и показала сшитые листы с машинописным текстом, заголовок гласил: «Особенности сбора позднего урожая», буквы выцвели и читались с трудом. А вот синие чернила ручки сохранились прекрасно, ими было выведено: «Лаваль? Отправить на практику».

– Почерк бабушкин, – кивнул Виктор.

На самом деле манеру ее письма я успела запомнить еще в прошлый раз, когда останавливалась в этой квартире. Тогда я тоже потрошила архивы Глафиры Дмитриевны и теперь не могла взять в толк, как упустила из виду знакомую фамилию. Не зря говорят, что один в поле не воин.

– Он ведь биофизик, – продолжил Субботкин. – Вряд ли был студентом бабули.

– Но она зачем-то хотела отправить его на практику!

– Рабочих рук не хватало, наверное.

– Или рабочей головы, – парировала я. – Что ты вообще знаешь о своей бабушке? Про личную жизнь я помню, после мужа она так никого и не нашла. Много ездила по стране с лекциями, была гуру консервации. Что еще?

– Ну, – протянул Субботкин, почесывая затылок. – Шить умела, – обрадовался он, остановив взгляд на старой швейной машинке, стоявшей в метре от него.

– Твои родители могут знать больше тебя?

– Сомневаюсь, да и не хочется впутывать их во все это. Им, конечно, давно не восемнадцать, но что-то мне подсказывает, что в опасности могут быть не только молоденькие девочки.