Книга Четвертый рубеж, страница 67 – Максим Искатель

— Я написала классификатор, — сказала Мила. — Программа анализирует эфир, отсекает шум и ищет структурированные сигналы. Она сортирует их по ключевым словам. Вот, слушай.

Из шипения и треска пробился слабый, интеллигентный голос старика: «…повторяю, вызывает „Книгохранитель“. Мы группа научных сотрудников, находимся в здании областной научной библиотеки. У нас заканчиваются антибиотики. Профессор Покровский, наш микробиолог, в тяжёлом состоянии. Ему нужен цефтриаксон… Мы сохранили образцы…»

Мила переключила частоту.

«…говорит „Маяк“. Фермерская коммуна „Рассвет“. Насос „Агидель“ на скважине встал. Сгорел двигатель…»

Максим слушал, и стены его крепости, такие надёжные, вдруг стали прозрачными. Технология, созданная для защиты, пробила в его изолированном мире десятки окон, из которых сквозил ужас и отчаяние.

— Папа, — Мила посмотрела на него. — У нас есть цефтриаксон. И Семён говорил, что знает эти насосы. «Отложенные» — это значит «обречённые»?

— «Отложенные» — это значит, что мы не можем себе позволить дырявую броню, пока не уверены, что враг ушёл насовсем, — прервал её Максим, сам удивляясь холоду в собственном голосе. — Помощь одному — это риск для всех. Любой ресурс, потраченный вовне, — это брешь.

Он подошёл к компьютеру и создал папку «Отложенные запросы». Кликнул. Перетащил аудиофайл «Книгохранитель. wav». Это был не отказ. Это была постановка задачи в очередь.

* * *

Новый мир ворвался в их жизнь через спор за ужином.

— Мы победили. Наше дело — сидеть тихо и жрать свою картошку, — резко сказал Борис. — Любая вылазка — это риск. Я помню, чем кончается „помощь“ на улице. Его звали дядя Паша. Он просто хотел донести до квартиры мешок муки, когда начался весь этот бардак. Один выстрел с чердака. Я тащил его, а он смотрел на меня и не понимал, почему его ноги не двигаются. А я смотрел на его кишки, которые вываливались на грязный снег. Вот цена вашей „помощи“. Хватит.

— Парень дело говорит, — поддержал его Николай. — Доброе сердце хорошо, когда у тебя в одной руке краюха хлеба, а в другой — обрез. А когда обреза нет, доброе сердце — первое, что тебе вырвут и съедят.

— Но там же люди! — не выдержала Варя. — Что мы скажем Андрею, когда он спросит, почему мы не помогли, хотя могли? Что мы боялись? Чему мы его тогда учим — прятаться и считать патроны?

— Иногда ампула лекарства — лучшее оружие, — тихо, но твёрдо сказал Семён. — Оно покупает то, что не купишь за патроны. Лояльность. Моя семья живатолько потому, что вы когда-то не прошли мимо. А насчёт насоса… если там „Агидель“, я его с закрытыми глазами переберу.

Спор зашёл в тупик.

— Хватит, — голос Максима прозвучал негромко, но спор стих. Он развернул карту. — Гриценко предложил „вин-вин“. Это значит, он признал в нас равную силу. Пока мы одни, мы — проблема, которую можно решить позже. Но если мы станем центром сети… — он обвёл карандашом несколько точек. — …если мы будем связаны информацией, ресурсами, долгами, то мы перестанем быть крепостью. Мы станем фактором. Силой, с которой придётся договариваться.

* * *

На следующий день, в короткий промежуток, когда солнце скупо освещало заснеженный двор, Андрей вытащил на улицу Лену и Серёжу Гордеевых. Он хотел показать им своё главное сокровище — качели, которые он с отцом смастерил из старой покрышки и троса, перекинутого через крепкую ветку тополя.