Книга Четвертый рубеж, страница 65 – Максим Искатель

Через час Борис, провожавший его до границы двадцатикилометровой зоны, доложил по рации:

— Он ушёл, бать. Долго стоял, оглядывался на нашу девятиэтажку. Как будто не верил.

Максим смотрел на удаляющуюся на мониторе точку. Он только что запустил своё самое эффективное оружие. Не ЭМИ-пушку, не пулемёт. Он запустил в стан врага человека, несущего историю. Историю о том, что в этом мире ещё осталась человечность. И эта история могла оказаться разрушительнее любого взрыва.

* * *

Война не закончилась. Она лишь сменила агрегатное состояние: из раскалённой, взрывной фазы она перешла в холодную, вязкую, как жидкий азот. Ощущение постоянной угрозы, державшее мышцы в тонусе, а разум — в режиме боевой готовности, ушло. Его сменила гулкая, звенящая тишина, в которой каждый начал прислушиваться не к врагу снаружи, а к самому себе.

Крепость жила новой, странной, почти мирной жизнью.

Воронёные, пахнущие свежей смазкой и холодной сталью тела «Максимов» по-прежнему смотрели в мир через узкие амбразуры бетонных гнёзд. Они были почищены, обслужены и готовы к бою в любую секунду. Николай, отвергнув идею Максима о полной консервации, настоял на этом.

«Пулемёт, убранный в ящик, — это музейный экспонат, Максимка, — пробасил он, похлопывая по ребристому кожуху водяного охлаждения. — Он хорош, чтоб внукам показывать, как деды воевали. А пулемёт на позиции — это аргумент. Он одним своим видом аппетит у незваных гостей отбивает. Пусть стоит. Пусть тот хмырь, Гриценко, даже если в подзорную трубу свою глянет, знает, что мы не расслабились. Дисциплина, она, брат, как и старость — не радость, но без неё никак. Это я тебе как старый прапорщик говорю».

Война для Николая и Бориса теперь переместилась с огневого рубежа в арсенал. Это было скрупулёзное, медитативное занятие, ритуал хранителей. Они методично, сантиметр за сантиметром, чистили, смазывали и каталогизировали всё трофейное оружие. Новенькие АК-105, пахнущие заводским маслом, были разобраны, вычищены до блеска и уложены в промаркированные ящики. Борис, чьи руки ещё помнили тяжесть отдачи, теперь учился у деда искусству сохранения — искусству, которое было сложнее искусства уничтожения.

В большом гараже из шлакоблоков, который стоял поодаль от девятиэтажки, теперь пахло не только соляркой, но и горячим металлом, канифолью и озоном. За два дня, работая почти без сна, Максим и Семён превратили его в полноценную мастерскую, перетащив туда верстаки, сварочный аппарат и даже соорудив небольшой горн из шамотного кирпича. Центральное место в этом храме индустриальной мощи занимал захваченный «Тигр».

Сначала Максим думал разобрать его на броню и запчасти. «Тихий удар» сработал безупречно, превратив сложный электронный блок управления двигателем в кусокбесполезного текстолита с обугленными дорожками.

— Сгорела, — сказал Семён, с сожалением покачав головой. — Тут микропроцессор, контроллеры… Такое не восстановить. Машина — железный труп.

— Любой труп можно попытаться реанимировать, если у него целы кости и есть голова на плечах, — возразил Максим. Инженерная гордость в нём взбунтовалась. Он взял в руки плату, мультиметр и паяльник с тончайшим жалом.

Следующие десять часов он провёл, склонившись над платой, как нейрохирург над мозгом пациента. Он не пытался починить сгоревший процессор — это было невозможно. Он делал то, что умел лучше всего: анализировал систему и искал обходные пути. Вызванивал уцелевшие цепи, находил повреждённые дорожки и, вместо того чтобы восстанавливать их, бросал поверх платы тонкие «шунты» из медной проволоки, создавая новую, упрощённую, но рабочую логическую схему. Он выпаивал сгоревшие микросхемы и заменял их громоздкими, но надёжными связками из реле и транзисторов, найденных в старых советских телевизорах.