Книга Истории из Тени, страница 18 – Елена Бабинцева

Волковых в доме, казалось, не было. Только днем иногда Вероника видела фигуру: высокий парень, лет двадцати пяти, угрюмый, с потупленным взглядом, рубил дрова или таскал воду из колодца. Движения были резкими, будто ему тесно в собственной коже. Звали его, как она узнала от бабки, Егор. Жил один. Родителей его «лес взял» давным-давно. Больше никто в деревне с ним не общался. Боялись. Или презирали. А может, и то, и другое.

Тишина в Чернополье была не городской, не отсутствием звука. Она была густой, насыщенной. В ней слышалось скрипение деревьев, шорох чего-то в траве, далекий, тоскливый вой, от которого стыла кровь. Вероника, привыкшая заглушать внутренний шум музыкой, осталась наедине с собой и с этим первобытным гулом. И ей стало страшно. Не от леса, а от этой навязчивой, всевидящей тишины.

Она впервые увидела его близко через неделю. Вышла вечером на крыльцо подышать – воздух был сладким от цветущей черёмухи и горьким от дыма печей. Он стоял у своего плетня, спиной к ней, и смотрел в лес. Закат лил за него багровое свет, делая фигуру почти силуэтом. Но она видела напряжение в его широких плечах, в сцепленных за спиной руках. Казалось, он вслушивается в что-то, чего она слышать не могла.

– Вы… всё время один? – сорвалось у Вероники. Она сама удивилась своей наглости.

Он медленно обернулся. Лицо было некрасивым и красивымодновременно. Грубые черты, тяжёлый подбородок, но глаза… Глаза цвета лесного озера в пасмурный день – серо-зелёные, слишком светлые для этого тёмного лица. В них не было ни злобы, ни интереса. Была усталость. Такая глубокая, будто он нёс на плечах невидимую гору.

– Не всегда, – хрипло ответил он. Голос был неожиданно низким, бархатистым, как шорох мха под лапой зверя. – Когда месяц полный – не один.

Он сказал это без вызова, как констатацию факта. И отвернулся, закончив разговор. Вероника осталась стоять, ощущая мурашки по спине. «Когда месяц полный – не один». Бабкины слова про «лесных» зашевелились в памяти.

Она стала за ним наблюдать. Из окна чердака, куда забралась, будто за забытыми вещами. Он жил по странному ритму. Перед полнолунием становился особенно мрачным, нервным. С утра до ночи колол дрова, забивал щели в сарае, будто готовился не к выходу, а к осаде. А в сам полнолуний вечер исчезал. Дом погружался в темноту и мёртвую тишину. А из леса доносился вой. Не волчий. Более сложный, горловой, полный такой тоски и ярости, что Веронике хотелось забиться в угол и заткнуть уши. Бабка в такие ночи крестилась особенно яростно и ставила на стол нож остриём к двери.

Однажды, перед рассветом после одной из таких ночей, Вероника увидела его возвращающимся. Он шёл от леса, босой, в порванной рубахе, весь в грязи и… в крови. Не своей, судя по тому, как он двигался – легко, почти летящей походкой хищника, сытого и довольного. Он остановился у колодца, зачерпнул воду руками, умылся, отплёвываясь. Потом поднял голову и посмотрел прямо на её окно. Он знал, что она смотрит. И в его светлых глазах не было ни стыда, ни угрозы. Было пустое, почти животное равнодушие. Он был другим. Не человеком.

И самое ужасное – Вероника не почувствовала отвращения. Её охватил дикий, запретный интерес. Что он чувствует, превращаясь? Боль? Восторг? Что он видит, когда смотрит на мир глазами зверя? Этот интерес был слаще страха.