Книга Истории из Тени, страница 20 – Елена Бабинцева

Егор.

Две тени сошлись в немой, яростной схватке. Вероника слышала рык, хруст, вопль боли – не понятно, чей. Она прижалась к дереву, не в силах бежать. Молния осветила сцену: серый волк, окровавленный, но стоящий, над поверженным, дёргающимся в судорогах чёрным телом. Он поднял голову и посмотрел на неё. В его волчьих глазах читалось всё то же – усталость, боль и безжалостный долг.

Потом он, прихрамывая, подтолкнул мордой оцепеневшую козу в её сторону и исчез в темноте.

Вероника, плача от облегчения и ужаса, повела Машку назад, инстинктивно находя дорогу. Гроза стихала. На пороге избы её встретила бледная, как смерть, бабка. Увидев козу, она перекрестилась.

– Жива… Слава тебе, Господи. А где… он?

– Он остался, – просто сказала Вероника. Бабка поняла всё без слов и лишь глухо кашлянула.

Ночью Вероника услышала стук в дверь. Не в ту, что на улицу, а в внутреннюю, что вела в сени. Она открыла. На пороге стоял Егор. Бледный, смертельно уставший. Рубаха на нём была свежая, но из-под неё на плече проступало красное пятно – глубокая рваная рана. Пахло травами и дымом.

– Перевяжешь? – спросил он. Не как просящий. Как констатирующий факт: только ты.

Она кивнула, пропуская его внутрь. Бабка из-за занавески молча подсунула ей чистую тряпицу и баночку с густой пахучей мазью.

Он сидел на табурете, скованный, пока она обрабатывала рану. Плоть под её пальцами была горячей, упругой, заживающей с нечеловеческой скоростью.

– Это что было? – тихо спросила она.

– Шургаль. Дух-падальщик. Приползает на страх и беспомощность. Твоя коза его приманила. А ты – вдвойне. – Он взглянул на неё. – Теперь он мой. Пока я жив, он не придёт. Но он был не один. Они почуяли слабину.

– Почему ты… такой? – вырвалось у Вероники.

Долгая пауза. За стеной тихо плакала бабка.

– Грех предков, – наконец сказал он. – Мой прадед, голодной зимой, убил и съел волка-оборотня. Не знал. С тех пор в нашем роду – проклятие. Мы сторожа. Мы плата за спокойствие деревни. Мы держим границу. В полнолуние сила просыпается, и я должен уходить в лес, чтобы… чтобы не навредить здесь. И чтобы охотиться на таких, как шургаль. Это мой долг. Моя клетка.

В его голосе не было жалости к себе. Была горькая принятость.

– И нет выхода?

– Есть, – он горько усмехнулся. – Смерть. Или если найдётся дура, которая согласится принять мою сущность, разделить проклятие. Стать парой. Тогда сила делится, слабеет, и мы можем контролировать её лучше. Но кто захочет? – Он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то человеческое, уязвимое. – Я сегодня мог бы не прийти. Шургаль взял бы козу, может, и тебя. И деревня была бы цела. Я бы выполнил долг перед Ними, не ввязываясь в бой. Но я пришёл.

Он встал, вздрагивая от боли.

– Спасибо, – бросил он и направился к двери.

– Егор, – позвала она.

Он обернулся.

– А если… если найдётся такая дура?

Он долго смотрел на неё, и в его лице шла борьба. Желание и ужас. Надежда и страх обречь другого.

– Тогда, – сказал он тихо, – это будет хуже смерти. Потому что это – жизнь. Вечная жизнь на грани двух миров. В вечной борьбе. В вечном одиночестве вдвоём.

Он ушёл. Вероника осталась сидеть в тёмной горнице, прижимая к груди окровавленную тряпицу, пахнущую им – лесом, кровью и дикой, неукротимой свободой, которая была страшнее любого плена.