Книга Истории из Тени, страница 21 – Елена Бабинцева

Утром она вышла на крыльцо. Дождь кончился, земля парила. Он рубил дрова у своего дома, рубаха натянута на широкие плечи. Он почувствовал её взгляд, обернулся.

Они смотрели друг на друга через чёрную полосу размокшей дороги. На границу между его проклятым миром и её обычным. Вероника не знала, что выберет. Ужас перед вечной борьбой притягивал её сильнее, чем любая городская перспектива. В его глазах она видела вопрос. И готовность отступить, чтобы не тащить её за собой.

Но решение уже созревало где-то в глубине, там, где первобытный страх встречается с ещё более первобытным зовом. Зовом крови, тьмы и странной, искривлённой верности.

Она сделала шаг вперёд. С грязной дороги на влажную траву. Ещё шаг. Не к нему. К лесу.К границе.

И увидела, как в его глазах, в этих озёрах усталой печали, впервые вспыхнула искра. Не надежды. Признания. Признания в том, что одиночество, возможно, подошло к концу. И теперь начнётся что-то бесконечно более сложное и страшное.

А позади, в окне избы, бабка Агафья плакала беззвучно, по-старушечьи, провожая внучку в тот мир, из которого нет возврата. Мир, где любовь пахнет шерстью и полынью, а долг стоит дороже жизни.

Решение не было принято в один миг. Оно висело в воздухе, как предгрозовая тишина, неделю. Вероника помогала бабке по хозяйству, но руки двигались автоматически, а мысли были там, за черной полосой дороги. Она ловила на себе взгляд Егора через окно – не наглый, не голодный. Настороженный. Ждущий. Он не приближался. Давал ей время ужаснуться, одуматься, уехать. Это было хуже любого давления.

Баба Агафа молчала, но молчание ее было красноречивым. Она перестала ставить нож на стол. Вместо этого по утрам клала на подоконник пучок сухой полыни и веточку рябины – защиту от нечисти. И смотрела на внучку так, будто видела ее уже сквозь пелену времени – не здесь, в горнице, а там, в лесной мгле.

Именно бабка, в конце концов, нарушила тишину. Вечером, заваривая чай из иван-да-марья, она сказала, глядя в печь:

– Мать твоя, дура городская, от этой жизни бежала. Грибы ей чудились в подвалах, в водопроводе – русалки. Смеялась. А здесь… здесь всё честно. Нечисть – так нечисть. Любовь – так любовь. За всё плата. Ты думаешь, он тебе сказку про долг рассказал? Не весь долг.

– Какой ещё? – тихо спросила Вероника.

– Плата кровью. Не своей. Раз в год, на Купалу, нужно откупиться от Леса. От Хозяев. Жертву привести к старому дубу на болоте. Раньше… раньше барана хватало. А теперь, – бабка обернулась, и глаза ее были сухими и страшными, – теперь сила слабеет. Граница истончается. Нужно больше. Овцу. Теленка. А то и… что покрупнее. Что с душой. Иначе Они выйдут и выберут сами. И выберут кого из деревни. Ребенка. Старика. Того, кто слабее. Егор платит. Он и жертва, и жрец. Он это ненавидит. Но это его крест. И если ты к нему пойдешь, это будет и твой крест. Будешь помогать ему вязать теленка для заклания.

Вероника представила это. Егора, своего молчаливого, яростного волка, с глазами полными отвращения, ведущего на веревке трепещущее животное в трясину купальскойночи. И себя рядом. Ее желудок свело спазмом.

– А если не водить?

– Тогда в одну из ночей после Купалы в чей-то двор заберется не шургаль, а похуже. И утром найдут не косточки, а… пустую кожу. Высосанную. Сосут Они не кровь, душу. – Бабка махнула рукой. – Думай. Выбора нет. Или все, как есть. Или ты уезжаешь завтра же, и мы с Егоркой как-нибудь сами. Он сильный. Одного его хватит. Пока хватит.