Книга Эгоистичная принцесса, страница 77 – Ада Нэрис

Он смотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде не было ни тени прежнего расчёта или ледяной отстранённости. Там было только требование. Немое, яростное требование правды. Требование, чтобы она перестала прятаться. Чтобы та Скарлетт, что говорила с ним у огня, вернулась хотя бы на миг.

И прежде чем она успела что-либо сказать — обвинить, приказать, закричать, — он произнёс слова. Всего два слова, выдавленные сквозь стиснутые зубы, низким, хриплым голосом, в котором звенела сталь и трещал лёд.

— Не. Сейчас.

Это не было просьбой. Это был ультиматум. Приговор всей той игре в маски и формальности, которую она пыталась начать. Он физически, своим телом, своим взглядом, своим дыханием перекрывал ей путь обратно в роль. Он заявлял, что этот миг, эта последняя полоса свободы под старым дубом, принадлежит не принцессе и кронпринцу. Она принадлежит им. Рэйдо и Скарлетт. И он не позволит ей украсть этот миг. Не позволит ей спрятаться.

Его вторая рука поднялась, не для того чтобы ударить или схватить, а скорее, чтобы опереться о кору дуба рядом с её головой, завершая тем самым пространство, в котором они оказались замкнуты. Клетка, но не та, из долга и льда. Клетка из плоти, крови и невысказанных слов. И в центре этой клетки — она, прижатая к дереву, с бьющимся как птица сердцем и глазами, в которых гнев, страх и что-то ещё, тёплое и запретное, вели свою собственную, безумную войну.

Время в этом замкнутом пространстве между его телом и корой древнего дерева остановилось, сжалось в одну тугую, горячо пульсирующую точку. Он смотрел на неё, а она — на него, и в этом взгляде, пронзительном и всевидящем, уже не было места ни для маски принцессы, ни для брони кронпринца. Были только они — двое людей, измученных, обнажённых душой, стоящих на краю пропасти, за которой лежалонепонимание, боль и холодное сияние долга. Воздух, наполненный запахом сырой древесины, влажной земли и его близости, казался густым, как мёд, и каждое дыхание давалось с усилием.

Она собралась с силами, чтобы выплеснуть наружу весь накопившийся гнев, всё возмущение от его дерзости, всю ледяную ярость, которую она копила для мести. Её губы уже приоткрылись, чтобы изречь слова, которые должны были отбросить его на положенное расстояние, восстановить разрушенные им границы, вернуть всё на круги своя.

Но он не дал ей этого сделать.

Не было предупреждения. Не было медленного наклона или вопроса во взгляде. Было только движение — решительное, безоговорочное, лишённое всяких сомнений. Его голова склонилась, стирая последние сантиметры между ними. И его губы нашли её губы.

Это не был поцелуй. Это было столкновение двух стихий.

Его губы оказались такими, какими и должны были быть — прохладными, почти холодными, как первый утренний иней на лепестке розы. В этом была его природа, суть, вымороженная годами самоконтроля. Но само прикосновение… само прикосновение было не холодным. Оно было обжигающим. Оно несло в себе всю ту ярость, что клокотала в нём — ярость на неё, за её мгновенное превращение, на себя, за потерю контроля, на мир, за то, что он устроен так, что два человека не могут просто быть собой. В этом прикосновении жило накопившееся, гнетущее непонимание её тайны, её перемен, той пропасти между той, кем она была, и той, кем она стала. И сквозь ярость и непонимание прорывалась жажда. Голая, первобытная, всепоглощающая жажда — не к принцессе, а к той женщине, что сидела с ним у огня, к её силе, её уязвимости, к самому её существованию, которое вдруг оказалось самым важным в этом хаотичном мире.