Книга Эгоистичная принцесса, страница 69 – Ада Нэрис

Он закончил. Монолог, столь невероятный для Ледяного Кронпринца, оборвался, оставив после себя гулкую, пронизывающую тишину. Он не просил жалости. Он не оправдывался. Он просто показал ей голые, обмороженные стены той тюрьмы, в которой жил с самого детства. Он разоружился первым, добровольно, подставив под её взгляд самое уязвимое место — причину своей неприступности.

И в этой тишине, под вой ветра снаружи и треск огня внутри, Скарлетт наконец поняла. Они были зеркалами друг для друга. Она — бушующее, опаляющее всё вокруг пламя, которое пыталось согреться, сжигая других. Он — совершенный, неподвижный лёд, который боялся растаять от любого дуновения тепла. Оба — одинокие монстры, созданные страхом и ожиданиями. И оба теперь, в этой тёмной пещере, на краю гибели, сделали первый шаг, чтобы показать друг другу свои шрамы.

Тишина после его исповеди была особого свойства. Она была густой, вязкой, как нерастаявший лёд под весенним солнцем, и звенела в ушах Скарлетт пронзительным, чистым звуком, от которого сводило скулы. Она смотрела на него — на этого принца из льда и тишины, только что показавшего ей трещины в своей безупречной броне, — и чувствовала, как внутри неё самой что-то огромное, тяжёлое и колючее, что она годами, нет, целыми жизнями укатывала в плотный клубок и прятала в самый тёмный угол своей души, начало шевелиться.

Его слова о ледяной клетке нашли в ней жуткий, болезненный отклик. Не потому что ей было его жалко. А потому что она узнала эту клетку. Узнала форму прутьев, замок на двери, холод стен. Только её клетка была не из льда, а из огня. И прутья в ней раскалялись докрасна каждый раз, когда она пыталась к ним прикоснуться.

Боль в боку внезапно вспыхнула с новой, ослепляющей силой, не как рана, а как ключ, сорвавший последний, проклятый замок. Воздух, пахнущий дымом, сыростью и его холодной, чистой магией, словновошёл в лёгкие и обжог их изнутри. Её собственное дыхание стало неровным, прерывистым. А он всё смотрел. Не ждал. Просто смотрел своими бледными, всевидящими глазами, в которых теперь плавали отражения не только огня, но и чего-то глубокого, непонятного, увиденного в ней.

И она не выдержала. Щит из гордости, выкованный в ярости прошлой жизни, из техники холодного расчёта нынешней — всё это рассыпалось в прах под грузом его неожиданной, безжалостной откровенности и этой всепоглощающей, животной слабости.

— Ты… — её голос сорвался, хриплый, неузнаваемый. Она попыталась сглотнуть ком в горле, но он не двигался. — Ты думаешь, жестокость… что она рождается из удовольствия? Из какого-то… извращённого веселья от вида чужих страданий?

Она закашлялась, и в горле запершило от дыма и нахлынувших слов. Глаза, эти карминовые гранаты, обычно сверкавшие только гневом или презрением, теперь были широко раскрыты, в них плескалась горечь такой испепеляющей силы, что даже холодящая аура Рэйдо, казалось, отступила на шаг.

— Нет. — Это было не слово, а выдох, полный пепла. — Она рождается из ужаса. Из самого чёрного, самого липкого, самого детского ужаса, который скребётся когтями по внутренностям и не даёт дышать.

Она оторвала взгляд от него, уставившись в тёмный свод пещеры, но видела не камень. Она видела бесконечные коридоры дворца своего детства. Высокие, холодные, полные шепота. Она сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони, но боли от этой свежей ранки она не чувствовала — её заглушала старая, гноящаяся.