Книга Тройняшки, страница 28 – Ада Нэрис

— Бедный мой... — ее голос сорвался. — Я так боялась этого.

— Что мне делать, Амелия? — спросил он, и в его голосе прозвучала настоящая, детская беспомощность. — Я не хочу быть ее рабом. Но я чувствую... я чувствую, что не могу без нее. Это как ломка.

Она посмотрела ему прямо в глаза, и в ее взгляде вдруг появилась сталь, которую он видел во время ссоры с сестрой.

— Бороться. Бороться, Лео. Вспомни, кто ты. Вспомни тебя. Того, кто был до нас. Ты сильнее, чем она хочет тебя заставить думать. Твоя воля... твоя душа... они принадлежат тебе.

Ее слова звучали как заклинание. Они не снимали тоски, но зажигали где-то глубоко внутри маленький, слабый огонек надежды.

Он потянулся к ней и притянул ее к себе. Она не сопротивлялась, а обвила его руками и прижалась к его груди, к той самой метке, будто пытаясь защитить ее от темного влияния. Они сидели так молча, и только ее тихие всхлипывания нарушали тишину оранжереи.

Потом она подняла к нему лицо. Его губы сами собой нашли ее глаза, вытирая слезы с ее ресниц. Потом ее щеки, ее лоб. Его поцелуи были нежными, исцеляющими, полными благодарности и той самой силы, о которой она говорила.

— Я не хочу терять тебя, — прошептал он ей в губы. — Ты — единственное, что напоминает мне о чем-то настоящем.

— Я здесь, — ответила она. — Я с тобой. Всегда.

Их поцелуй был не таким, как прежде. В нем не было робости их первого свидания и отчаяния их встречи в парке. В нем была решимость. Тихое, спокойное обещание бороться. Он был медленным, глубоким, исследующим. Он словно заново узнавал ее, вспоминал вкус ее губ, запах ее кожи — чистый, цветочный, противостоящийтяжелому, дурманящему аромату Виолетты.

Он осторожно уложил ее на мягкий мох у подножия огромного древовидного папоротника. Солнечный свет пробивался сквозь листву, окрашивая ее кожу в золотистые тона. Он раздевал ее медленно, с благоговением, целуя каждый освобожденный сантиметр кожи. Его прикосновения были нежными, почти врачебными — он будто проверял, исцеляет ли ее близость его собственную рану.

Она отвечала ему с той же нежностью, ее руки скользили по его спине, избегая метки на груди, но даря тепло всему остальному телу. Когда они оказались полностью обнаженными, он не набросился на нее. Он просто лежал рядом, обняв ее, чувствуя, как бьется ее сердце, как поднимается и опускается ее грудь.

Их близость была медленной, почти ленивой, полной тихого внимания друг к другу. Он входил в нее осторожно, боясь причинить боль, и она приняла его с тихим, счастливым вздохом. Они не спешили. Они двигались в унисон, их ритм был плавным, как течение глубокой реки. Он смотрел в ее розовые глаза, и в них не было ни тени темноты, только чистая, бездонная любовь и сострадание.

Это не было животной страстью Селины и не мистическим трансом Виолетты. Это было что-то другое. Глубокое, исцеляющее соединение душ. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждое движение будто говорило: «Я вижу тебя. Я принимаю тебя. Я здесь».

Он ласкал ее грудь, ее бедра, ее лицо, и она отвечала ему тем же, ее прикосновения смывали с него остатки липкого страха и зависимости. В ее объятиях он чувствовал себя не рабом, не трофеем, а человеком. Раненым, испуганным, но живым и любимым.

Когда кульминация наступила, она пришла не как ураган, а как тихая, теплая волна, накрывшая их обоих с головой. Они не кричали, а просто замерли, слившись в последнем, глубоком поцелуе, их тела дрожали в унисон, изливая друг в друга всю накопившуюся боль и даря взамен утешение.