Книга Контракт для герцогини, страница 83 – Ада Нэрис

Потом темы стали расширяться. Осторожно, как бы пробуя почву.

Как-то раз речь зашла о новой книге, присланной из Лондона — памфлете о парламентской реформе. Она рискнула спросить его мнение.

— Политика — грязное ремесло, — ответил он, отпивая портвейн. — Но иногда необходимое зло. Автор этого опуса, как и большинство идеалистов, забывает, что законы пишутся не для добродетели, а для порока. Чтобы сдерживать худшие проявления человеческой натуры, а не направлять лучшие.

— То есть вы не верите в прогресс? — спросила она.

— Я верю в эволюцию, — поправил он. — Медленную, болезненную и часто не в ту сторону. Прогресс — это просто красивое слово для чьей-то наживы.

Его цинизм не отпугивал её. В нём была горькая, выстраданная правда, которую она начала уважать. И она не боялась парировать.

— Возможно. Но без этих «красивых слов» мы до сих пор бы считали, что земля плоская, а болезни насылают ведьмы.

— И были бы, возможно, счастливее, — парировал он с той самой, сухой, как пыль, усмешкой. — Невежество — дорогое, но эффективное болеутоляющее.

Это была игра. Игра умов. Они обнаружили, что мыслят сходно: язвительно, скептически, отторгая пафос и поверхностные суждения. Его сарказм, обычно направленный вовне, теперь иногда обращался к ней — не раня, а проверяя. И она училась отвечать тем же — не грубо, но точно.

Однажды, обсуждая какую-то научную новинку об электричестве, она заметила:

— Учёные, кажется, решили разобрать мир на части, чтобы посмотреть, как он тикает, но собрать обратно, боюсь, не смогут.

Он посмотрел на неё, и в его глазах промелькнуло нечто похожее на одобрение.

— Удивительно точная формулировка, герцогиня. Вы уловили суть научного высокомерия. Разобрать — пожалуйста. Понять — вряд ли. А уж управлять разобранным…

Он не закончил, но она поняла. Он говорил не только онауке.

Лёд между ними больше не был монолитом. Он покрылся сетью тончайших трещин. Сквозь них просачивался свет — не тёплый и ласковый, а холодный, резкий, как зимнее солнце, но это всё же был свет. Они не касались личного. Ни прошлого, ни чувств, ни даже имён «Грейсон» или «Изабелла». Это была нейтральная территория, демилитаризованная зона, где они могли встречаться как равные собеседники.

Но даже эта ограниченная близость меняла всё. Она видела, как он слушает её, действительно слушает, а не просто ждёт конца фразы. Видела, как его пальцы слегка постукивают по ручке кресла, когда он обдумывает её аргумент. Видела, как в редкие моменты его лицо, освещённое огнём, теряет своё ледяное напряжение, становясь просто усталым и задумчивым.

Это не была дружба. Не была любовью. Это было признание. Признание интеллекта, силы характера, присутствия другого человека в своём мире. После месяцев игнорирования, страха и молчания даже это казалось чудом. Себастьян, со своими ядовитыми намёками, теперь казался назойливой, но неопасной мухой — фоновым шумом, который не мог нарушить тихую, сосредоточенную гармонию их вечерних бесед. Лёд трескался. И с каждым таким разговором трещины становились глубже, открывая сложный, повреждённый, но невероятно живой мир по ту сторону стены.

Так прошло несколько дней. Этот вечер был одним из тех редких, когда разговор лился сам собой, без натянутых пауз и оглядок на запретные темы. Они обсуждали недавно прочитанную Эвелиной книгу об истории римских дорог в Британии — безопасная, учёная тема, но в их устах она оживала. Он рассказывал о том, как следы этих дорог до сих пор видны на некоторых его землях, как они определяли границы владений столетия спустя после падения империи. Она парировала наблюдением о том, как цивилизация, даже исчезнув, продолжает диктовать правила тем, кто пришёл после, подобно призраку.