Книга Контракт для герцогини, страница 77 – Ада Нэрис

Герцог наконец поднял глаза. Он посмотрел не на брата, а на Эвелину. Его взгляд был пустым и бездонным, как прорубь в зимнем озере. В нём не было уже гнева из кабинета. Было нечто худшее: полное, окончательное отчуждение. Он видел в ней не союзника, не даже ошибшуюся жену. Он видел источник угрозы, которую он не смог вовремя обезвредить. И которую теперь при свете свечей и под аккомпанемент ядовитых тостов выставили на всеобщее обозрение.

— Ужин окончен, — произнёс он тихо, но так, что слова прозвучали как удар гонга. Он отодвинул стул и, не взглянув больше ни на кого, вышел из зала.

Себастьян проводил его взглядом, полным торжествующего злорадства, затем обернулся к побледневшей Эвелине.

— Ну что, герцогиня, — прошептал он с фальшивым сочувствием, — похоже, ваша победа несколько омрачила аппетит моего брата. Не переживайте. Холодные люди и едят холодно. А вы… вы просто сияете. Прямо-таки Жанна д’Арк от сельского хозяйства.

Эвелина не ответила. Она встала и, шатаясь, вышла из зала, оставив Себастьяна одного с его вином и удовлетворённой улыбкой. Он добился своего. Трещина, расколовшаяся в кабинете, теперь зияла на виду, превратившись в пропасть. И он, этот легкомысленный, опасный человек, только что усердно поработал ломом, чтобы она стала ещё шире. Напряжение в замке достигло точки кипения, и теперь всё зависело от того, чья воля лопнет первой.

После взрыва гнева в кабинете герцога Олдридж погрузился в новый вид тишины. Не в ту напряжённую, предгрозовую, что была раньше, а в ледяную, мёртвую тишину после шторма. Ураган эмоций улёгся, оставив после себя вымороженный, неподвижный ландшафт, где каждое слово, каждый взгляд казались кощунством.

Они стали призраками в собственном доме. Тщательно выверенные маршруты их дня изменились, чтобы не пересекаться. Эвелина приходила к завтраку позже, когда стол был уже пуст, и на нём лежала лишь остывшая в графине вода да смятая салфетка — немой свидетель того, что он уже был здесь и ушёл. Он, в свою очередь, начал ужинать в своём кабинете, прислав однажды вечером короткое сообщение через Лоуренса: «Его светлость занят. Просит не беспокоиться».

Когда же судьбе было угодно столкнуть их в длинном коридоре или на лестнице, происходило нечто невыносимое. Они замирали на мгновение, разделённые пространством в несколько ярдов, но пропастью в тысячу сажен. Он кланялся — безупречный, холодный, отстранённый поклон хозяина дома гостье. Она отвечала реверансом — таким же безупречным и пустым. Ни слова. Взгляды скользили мимо, не задерживаясь. Казалось, они договорились вычеркнуть друг друга из поля зрения, как вычёркивают ошибочную строку из документа.

Это молчание было хуже любой брани. Оно было отрицанием самого факта её существования в его жизни. Контракт превратился не просто в деловое соглашение, а в документ о раздельном проживании под одной крышей.

И в этой хрупкой, ледяной тишине, как гриб после дождя, расцвела активность Себастьяна. Он, казалось, набрал второе дыхание. Лишённый возможности провоцировать открытые столкновения за общим столом, он теперь выслеживал Эвелину в её уединении.

Он настиг её однажды в оранжерее, куда она пришла подышать запахом земли и растений — хоть каким-то намёком на жизнь.

— Удивительное зрелище, — раздался его голос из-за пальмы. — Прекрасная герцогиня, ухаживающая за кактусами. Символично, не находите? Учится жить в суровых условиях, не требуя ни капли влаги.