Книга Контракт для герцогини, страница 46 – Ада Нэрис

А мистер Лоуренс был её тенью и щитом. Он мягко направлял: «Викарий, ваша светлость, не ест зайчатину, считает её нечистой», или: «Для семьи Гринвуд лучше поставить дополнительный подсвечник, глава семьи плохо видит». Он не брал инициативу, но его советы были точны и вовремя. Иногда, встретив её взгляд после удачно решённой проблемы, он позволялсебе едва уловимую, одобрительную полуулыбку, быстро скрываемую под маской невозмутимости.

И замок, эта громада камня и тишины, на несколько дней ожил. Не праздничной суетой, а целеустремлённой, осмысленной деятельностью. Скрипели тележки с провизией, пахло хвоёй и горячим воском, в дальних комнатах чистили и штопали скатерти. Страх в глазах слуг окончательно сменился занятостью, а затем — смутной, горделивой надеждой. Их герцогиня не просто отдавала приказы. Она вникала. Она думала о том, чтобы гостям было тепло, чтобы еда была вкусной, чтобы не было ссор за столом. Она готовила замок не к показухе, а к достойному приёму. И в этом был смысл.

Эвелина, ложась спать накануне ужина, чувствовала не страх, а сосредоточенную усталость капитана накануне сражения. Она сделала всё, что могла, в отведённых ей рамках. Теперь оставалось выйти на поле боя — в Бальный зал Олдриджа — и сыграть свою роль безупречно. Но теперь у неё была не только роль. У неё была команда и тщательно продуманный план. И, как она заметила, у самого строгого зрителя — проблеск неожиданного интереса в глазах.

Субботний вечер опустился на Олдридж тяжёлым, звёздным пологом. Морозный воздух за окнами звенел тишиной, нарушаемой лишь редким скрипом полозьев и ржаньем лошадей. Гости прибывали не каретами-кабриолетами, а солидными, дорожными экипажами и верхом — люди, для которых двадцать миль по зимней дороге были не препятствием, а привычным делом.

Большой зал, освещённый не хрустальными люстрами, а сотнями свечей в железных и оловянных подсвечниках, преобразился. Пахло не пылью и сыростью, а хвоёй, воском, жареным мясом и тёплым хлебом. Зелёные гирлянды из сосны и падуба, перевитые алыми лентами, украшали камин и стены, добавляя суровому помещению ноту жизнестойкости, а не вычурности.

Герцог и Эвелина встречали гостей у дверей зала. Он — в строгом тёмно-синем сюртуке, бесстрастный и непроницаемый, как башня своего замка. Она — в платье из тёмно-зелёного бархата, простого покроя, но безупречно сидящем, с единственным украшением — скромной брошью с осколком горного хрусталя у горла. Не лондонский блеск, а достоинство, соответствующее месту.

Гости подходили, кланялись, представлялись. Это были не утончённые светские львы. Это были хозяева земли: мужчины с руками, знавшими плуг и ружьё,с лицами, обветренными северными ветрами; женщины в добротных, не самых модных платьях, с умными, оценивающими глазами. Их поклоны были почтительны, но не раболепны. Взгляды, брошенные на Эвелину, были острыми, как лезвие косы.

— Леди Олдридж… Добро пожаловать в наши края, — говорил седой сквайр с шрамом через бровь, и в его тоне звучало не столько приветствие, сколько испытание.

— Надеюсь, наши суровые зимы не слишком пугают южанку, — добавляла его супруга, и её улыбка не достигала глаз.

Эвелина отвечала с той же спокойной, мягкой вежливостью, что и они.

— Благодарю вас. Суровость, как я успела заметить, часто скрывает крепость духа. А крепость всегда вызывает уважение.