Книга Контракт для герцогини, страница 48 – Ада Нэрис

Тишина упала внезапно, словно кто-то выхватил звук из зала. Леди Фаншо подняла свой бокал, её тонкие губы растянулись в сладчайшей, ядовитой улыбке. Все взгляды, как по команде, устремились к ней, а затем — к Эвелине.

— Моя дорогая герцогиня, — начала леди Фаншо, и её голос, высокий и пронзительный, резал тишину, как стекло. — Я просто не могу не выразить своего восхищения. Вы так… безупречносправляетесь с ролью хозяйки Олдриджа. Просто удивительно. Прямо-таки образец для подражания.

Она сделала театральную паузу, позволяя своим словам повиснуть в воздухе, пропитанном внезапным, леденящим предчувствием.

— Особенно, — продолжила она, и её голос стал слаще мёда, — если учесть вашу… как бы это помягче сказать… такую бурнуюлондонскую историю. О, мы все, конечно, слышали… истории. — Она томно взмахнула платочком. — Но видеть вас здесь, в этом святилище нашей старинной семьи, столь… преображённой… Это поистине вдохновляет.

Она приложила руку к груди, изображая умиление.

— Должно быть, наш дорогой герцог, — и здесь она бросила быстрый, сияющий взгляд на Доминика, который сидел, не шелохнувшись, его лицо было маской из мрамора, — обладает поистине христианским милосердиеми широтой души, чтобы… как бы это сказать… дать приют такой… раскаявшейсядуше. Это так благородно. Так… возвышенно.

Последнее слово она прошипела с таким сладким злорадством, что у нескольких дам перехватило дыхание. Леди Фаншо не просто намекала на скандал. Она выставляла его как общеизвестный факт, приправляя его лицемерным сочувствием и ядом. Она называла Эвелину раскаявшейся душой, падшей женщиной, облагодетельствованной свыше. Это был удар ниже пояса, рассчитанный на публичное унижение, на проверку, сломается ли эта южная выскочка, заплачет ли, покраснеет ли, оправдается ли.

В зале воцарилась мёртвая, звенящая тишина. Даже слуги у стен замерли, затаив дыхание. Все смотрели на Эвелину. Ждали её реакции. Ждали, как треснет безупречный фасад.

Эвелина не шелохнулась. Она не опустила глаз, не изменилась в лице. Её руки, лежащие на столе, оставались спокойными. Она медленно, с королевским достоинством, отпила из своего бокала воду (она почти не прикасалась к вину весь вечер) и поставила его на место с тихим, чётким стуком. Звук был негромким, но в этой тишине он прозвучал как вызов.

Затем она подняла глаза и встретилась взглядом с леди Фаншо. В её глазах не было ни гнева, ни стыда, ни страха. Был лишь холодный, бездонный, аналитический интерес, очень похожий на взгляд её мужа в его самые отстранённые моменты.

Тишина растягивалась, становясь невыносимой. Все ждали. И тогда Эвелина заговорила.

— Ваши слова, леди Фаншо, — начала Эвелина, и каждое слово падало, точно отмеренное, — лучше всего характеризуют не мою историю, а подлинную широту души и благородство моего мужа. За что ему, безусловно, глубокая благодарность.

Она сделала микроскопическую паузу, позволяя этому комплиментув адрес герцога — столь же формальному, сколь и безупречному, — достичь слуха каждого. Она не оправдывалась. Она переводила стрелки, вознося его. Это был первый, мастерский ход.

— Однако, — продолжила она, и тут её голос приобрёл лёгкую, почти неуловимую стальную ноту, — вы ошибаетесь в одном, сударыня.

В зале замерли даже те, кто перестал дышать. «Ошибаетесь». Она осмелилась сказать это. Прямо. В лицо.