Книга Контракт для герцогини, страница 202 – Ада Нэрис

Они молча поднялись по главной лестнице, прошли по знакомым коридорам в их личные апартаменты. Дверь в спальню была открыта. Внутри тоже горел огонь в камине, и кто-то застелил огромную кровать свежим бельём.

Здесь, в этой комнате, где они делили и холод отчуждения, и первые проблески страсти, и мучительные разлуки, они наконец остановились. Доминик закрыл дверь, и внешний мир окончательно остался снаружи.

Он обернулся к ней. И здесь, наконец, в полной тишине и безопасности их комнаты, последние остатки его железного самообладания рухнули. Не с громом, а с тихим, сокрушительным стоном. Он схватил её за плечи, не грубо, а с отчаянной силой, и прижал к себе, зарыл своё лицо в её волосах на её шее. Его тело содрогалось от беззвучных, глубоких судорог. Это были не слёзы отчаяния, а слёзы освобождения, слёзы человека, которого вытащили со дна пропасти и который только теперь начинает понимать, как глубоко он пал и как высоко его подняли.

Эвелина обняла его, её руки скользнули по его спине, ощущая под тонкой тканью рёбра, выступающие больше, чем прежде. Она держала его, качала, как ребёнка, шепча бессвязные, утешительные слова, которые были не нужны. Она чувствовала, как его горячие слёзы капают ей на кожу. И её собственные слёзы, сдержанные всё это время, наконец потекли по её щекам, смешиваясь с его. Это были слёзы за него. За его боль. За его одиночество в той камере. За всё, что он перенёс, не сломавшись.

Он отстранился, чтобы посмотреть на неё, его лицо было мокрым и опухшим, но очищенным.

— Я… я не знал, есть ли ещё что-нибудь в этом мире, ради чего стоит бороться, — прошептал он, его голос был разбит. — Когда они увели меня… я думал только о тебе. О том, что ты в опасности. И о том, что я ничего не могу сделать. Это было хуже, чем сама камера. Чувство полной беспомощности. А потом… потом я слышал обрывки слухов. Что ты ещё в доме. Что ты не сбежала. И это… это давало какую-то странную надежду. Безумную.

— Я не могла сбежать, — просто сказала она, стирая пальцами слёзы с его щёк. — Ты — моя война. Моя причина. Ты научил меня сражаться. И я сражалась.

Он взял её лицо в свои ладони, смотря в её глаза с такой интенсивностью, будто хотел впечатать её образ в свою душу навсегда.

— Ты не просто сражалась. Ты победила. Ты сделала то, чего не смог бы сделать я. Ты была сильнее. Сильнее всех нас.

Он поцеловал её. Это был не поцелуй страсти, не поцелуй благодарности. Это был поцелуй завета. Поцелуй человека, который признаёт, что нашёл свою вторую половину, свою опору, свою равную. В нём была горечь прошлого, сладость настоящего и обещание будущего.

Когда они наконец разъединились, он провёл её к креслу у камина, усадил, а сам опустился на ковёр у её ног, как делал это в те редкие моменты полного доверия. Он обнял её колени и положил голову ей на колени. Она запустила пальцы в его волосы, медленно расчёсывая их.

— Контракт истёк, — тихо сказала она после долгого молчания, глядя на огонь.

Он не поднял головы.

— Да. Сегодня. В день моего освобождения.

— Что теперь? — спросила она, и в её голосе не было тревоги, лишь спокойный вопрос.

Он поднял на неё глаза. В них не было и тени нерешительности.

— Теперь — ничего. Или всё. Всё, что ты захочешь. Бумага ничего незначит. Она никогда и не значила ничего по-настоящему. Ты знаешь это. Я знаю это. Связывает нас не контракт.