Книга Контракт для герцогини, страница 200 – Ада Нэрис

Он наконец поднял голову. Его лицо было бледно и мокро от слёз, которые он не пытался скрыть. В его глазах, этих знаменитых ледяных глазах «Лорда Без Сердца», теперь бушевало море таких сильных и таких уязвимых эмоций, что у Эвелины перехватило дыхание. Там были и боль, и стыд за свою беспомощность, и безграничная благодарность, и что-то ещё, более глубокое и всепоглощающее — полное, абсолютное признание её не просто как союзника или возлюбленной, а как равной. Как той, что оказалась сильнее.

Он не сказал «спасибо». Это слово было бы слишком мелким, слишком ничтожным для того долга, который он чувствовал, и для той связи, что теперь соединяла их. Он просто смотрел на неё, и в этом взгляде было всё.

Он медленно поднялся. Его движения были осторожными, будто после долгой болезни. Он всё ещё держал её руку в своей, и его пальцы сжались сильнее, не желая отпускать, как будто она была якорем в реальном мире, в которыйон только что вернулся.

Они вышли из зала тем же путём, каким он вошёл, но теперь гвардейцы, стоявшие у дверей, вытянулись в струнку, отдавая честь не опальному узнику, а восстановленному в правах герцогу. Их лица были непроницаемы, но в глазах некоторых читалось смущение и даже что-то вроде уважения. Доминик не смотрел на них. Его взгляд был прикован к длинному коридору, ведущему на свободу.

У парадного выхода их ждала не тюремная карета, а элегантный, тёмно-зелёный экипаж с фамильным гербом Блэквудов, который, по приказу короля, уже успели вернуть и подготовить. Кучер, старый слуга дома, которого Эвелина не видела с момента ареста, сидел на козлах, и его лицо сияло такой радостью и облегчением, что оно казалось освещённым изнутри. Он чуть не упал с сиденья, пытаясь сделать поклон.

Доминик помог Эвелине подняться в карету, его рука под её локтем была твёрдой и бережной. Затем он сел напротив. Дверца захлопнулась, и мир снаружи, мир дворца, власти и суда, остался за толстым стеклом и лакированным деревом.

Карета тронулась с места, мягко покачиваясь на рессорах. Внутри было тихо, тепло и пахло знакомой смесью кожи, воска для полировки и слабого аромата лаванды, которым всегда пропитывали сиденья. Этот запах был запахом дома. Запахом их прошлой, украденной жизни, к которой они теперь возвращались.

Они не говорили. Не было слов, способных вместить всё, что они пережили. Доминик сидел, откинувшись на спинку сиденья, и смотрел в окно. Но он смотрел не на мелькающие улицы Лондона. Он видел их сквозь призму только что пережитого. Каждый прохожий, каждый фонарь, каждый вывеска были частью мира, от которого его отрезали на целый месяц. Мира, который существовал без него. И который теперь, благодаря женщине напротив, снова был его.

Он перевёл взгляд на неё. Эвелина тоже смотрела в окно, её профиль был спокоен и задумчив. Синее платье казалось теперь не траурным, а торжественным, как знамя победы. В её позе не было ни напряжения, ни усталости победителя — лишь глубокая, умиротворённая сосредоточенность.

— Как? — произнёс он наконец, и это было не слово, а выдох, полный изумления. Его голос, не использовавшийся для нормальной речи так долго, звучал хрипло и непривычно.

Она медленно повернула голову и встретила его взгляд.

— Что «как»?

— Всё. —Он сделал жест, который вмещал в себя и зал суда, и улики, и свидетелей, и её невозмутимость перед лицом короля и совета. — Как ты это сделала? Одна. В том доме, который они опечатали. Когда все отвернулись.