Книга Контракт для герцогини, страница 199 – Ада Нэрис

— Нет! Вы не можете! Я — Рейс! Я… я служил короне! Это они… они обманули вас! Ваше Величество, умоляю!

Но его руки уже схватили. Он вырывался, его крики, полные бессильной ярости и страха, эхом разнеслись по высокому залу, пока его не выволокли за дверь. Звук захлопнувшейся двери отрезал его голос, поставив жирную точку в его карьере и жизни.

В зале повисла тяжёлая, но уже иная тишина — тишина после бури, тишина освобождения. Все взгляды были прикованы к двум фигурам в центре зала: к Доминику, который медленно поднимался с места, и к Эвелине, всё ещё стоявшей у стола.

Их глаза встретились снова. И на этот раз в его взгляде не было ни льда, ни маски, ни даже надежды. Было нечто большее. Было потрясение. Было благоговение. Была бездонная, немыслимая благодарность и любовь, которая, наконец, вырвалась на свободу из-под всех оков. Он смотрел на неё, на эту женщину в строгом синем платье, которая одна, против всего мира, выиграла для него не только свободу, но и честь.

Он сделал шаг вперёд. Всё ещё не говоря ни слова. Он подошёл к ней, остановился в двух шагах. Весь зал, король, совет — всё исчезло. Существовали только они двое в этом огромном, тихом пространстве.

Он медленно, как бы не веря в реальность происходящего, опустился на одно колено. Не как подданный перед монархом. Как рыцарь перед своей дамой, спасшей его из самого мрачного плена. Он взял её руку, ту самую, что держала папку с доказательствами, и прижал её ко лбу. Этот жест был красноречивее любых слов. Это была клятва, это было признание, это было безоговорочное капитуляция его одинокого сердца перед её силой.

Эвелина не плакала. Она положила свою другую руку на его склонённую голову, на тёмные волосы, и в её глазах стояло то же безмерное чувство — не триумфа, а обретения. Она нашла его. Вытащила из бездны. И теперь они были вместе.

Король, наблюдавший за этой немой сценой, первый нарушил молчание. Он поднялся, и в его голосе впервые за многие дни прозвучала тёплая, человеческая нота.

— Совет закрыт. Леди и лорд Блэквуд, я думаю, вам нужно время. Мои кареты к вашим услугам.

Тишина, наполнившая зал после ухода короля и членов совета, была иной. Она не была тишиной напряжения или ожидания. Это была широкая, глубокая, почти осязаемая тишина после свершившегося чуда. Свет из высоких окон, всё такой же серый и безрадостный, теперь ложился на пустые кресла и полированную поверхность стола не как судный свет, а как обычный дневной свет, наконец-то пробившийся сквозь тучи долгого ненастья.

Доминик всё ещё стоял на одном колене, его лоб покоился на руке Эвелины. Он не двигался, словно боялся, что малейшее движение разрушит этот хрупкий, невероятный миг, и он снова окажется в каменном мешке Тауэра, а всё это окажется лишь голодным сном. Его плечи под тонкой тканью сюртука слегка вздрагивали, но не от рыданий — от сдерживаемого, колоссального напряжения, которое наконец-то начало спадать, выпуская наружу всю накопленную боль, унижение и теперь — ослепительное, оглушительное облегчение.

Эвелина стояла над ним, её рука лежала на его голове. Она чувствовала под своими пальцами тёплые, живые волосы, твёрдые кости черепа. Она чувствовала дрожь, проходящую по его телу. Она смотрела вниз, на склонённую шею, на линию плеч, и её собственное сердце колотилось не от триумфа, а от бесконечной, щемящей нежности. Она сделала это. Она вернула его. Не его титул или имущество — его самого. Его честь. Его право смотреть миру в глаза.