Книга Контракт для герцогини, страница 2 – Ада Нэрис

Их взгляды встретились на долю секунды. Взгляд Арабеллы был подобен прикосновению льда к запястью — быстрому, неприятному, предупреждающему. В нём не было открытой ненависти. Было нечто худшее: холодное любопытство коллекционера, рассматривающего редкий, строптивый экспонат и обдумывающего, как лучше его… присвоить. Или сломать. На губах Арабеллы играла та самая, отработанная до автоматизма, сладкая улыбка, которая никого не обманывала и которую все предпочитали принимать за чистую монету.

Эвелина не отвела глаз первой. Она лишь слегка приподняла подбородок — невысокий, но чёткий жест. Она видела зависть, тщательно спрятанную под слоями светского лоска. Зависть не к её платью или титулу, а к той самой свободе, которую она позволяла себе — свободе говорить то, что думает, не растворяться в общем хоре, быть собой. Это была роскошь, которую Арабелла с её безупречной, выверенной до последней булавки репутацией никогда не могла себе позволить.

Круг беседы оживился снова, но Эвелина уже чувствовала лёгкий привкус беспокойства на языке, как перед грозой. Вечер, только что казавшийся скучной, но безопасной игрой, вдруг приобрёл иное измерение. Она была на виду. Её ценили, её побаивались. И, как она только что убедилась, за ней наблюдали. Не просто смотрели — изучали. И в тишине своего ума, за безупречной маской светскойбеседы, Эвелина почувствовала первый, тревожный звонок. Игра начиналась. И правила ей диктовать были намерены не она.

Лёгкий озноб, пробежавший по спине при встрече взглядов с леди Арабеллой, не успел улечься, как сам объект её холодного наблюдения материализовался из кружевной тени за колонной. Она появилась бесшумно, словно не касаясь ножками паркета из красного дерева, а скользя над ним на облаке запахов фиалки и чего-то горьковатого — возможно, миндальной пудры или разочарования.

— Леди Эвелина, — её голос был подобен звону самого тонкого хрусталя, мелодичный и хрупкий. — Как я рада, что вы здесь. Ваше присутствие придаёт вечеру… недостающую остроту.

Эвелина, внутренне собравшись, как солдат перед возможной атакой, кивнула с безупречной, прохладной вежливостью.

— Леди Арабелла. Вы слишком любезны. Вечер и без того очарователен.

Вокруг них на мгновение стихли голоса. Круг собеседников инстинктивно почувствовал напряжение — не явное, но ощутимое, как перепад давления перед бурей. Литератор слегка откашлялся, вдова виконта прикрыла веером нижнюю часть лица, но её глаза сверкали любопытством. Лорд Дэлтон, словно не замечая подтекста, произнёс что-то о погоде и отошёл, дав пространство для частного разговора, который уже не был частным.

Арабелла сделала шаг ближе. Её платье нежно-розового, почти телесного оттенка, расшитое серебряными паутинками, казалось, светилось изнутри. На её шее, над кружевным воротничком, пульсировала тонкая синяя жилка.

— Я к вам с великой, просто непозволительно великой просьбой, — начала она, опустив ресницы. Длинные, идеально загнутые, они отбрасывали тень на её фарфоровые щёки. — Я понимаю, что это безумная наглость с моей стороны, отрывать вас от такого восхитительного общества… но вы — единственная, кто может меня понять.

Эвелина молчала, её лицо было непроницаемой маской учтивости, но внутри всё насторожилось. Этот сладкий, заискивающий тон был плохим знаком.