Книга Контракт для герцогини, страница 9 – Ада Нэрис

— Я пытался… — голос Эвелины прозвучал хрипло, — …я пыталась бы объяснить. Это была подлость, ловушка, которую устроила Арабелла Стоун! Фейн был подставлен!

Граф медленно покачал головой, и в его глазах вспыхнула не надежда, а бесконечная усталость.

— Кому ты будешь это объяснять, Эва? — спросил он тихо. — Леди Арабелла уже разослала слёзные письма всем своим корреспондентам, сокрушаясь о своей «потерянной камее» и о том, что ей довелось увидеть. Лорд Фейн, по слухам, уже укатил в свои поместья, «чтобы избежать неприятных вопросов», оставив за собой шлейф из намёков на твою… доступность. Три самые ядовитые сплетницы Англии стали свидетелями. Твоё слово против их? — Он горько усмехнулся. — Твоё слово, известное своим острым языком и независимостью, против слова невинной,огорчённой девицы и пьяного, но знатного повесы? В этой истории, дочь моя, правда — последнее, о чём кто-либо подумает.

Он откинулся на спинку кресла, и его взгляд стал отстранённым, будто он уже видел грядущее.

— От нас отворачиваются. Приглашения больше не приходят. Друзья… — он махнул рукой, — …друзей у нас теперь нет. Есть только кредиторы, злорадствующие конкуренты и те, кто смотрит на нас с любопытством, как на диковинных зверей в клетке. Помолвка Сесилии разрушена. Твоё будущее… — он не закончил, но смысл был ясен: её будущего не существовало. Ни один мужчина с именем и состоянием не посмотрит в её сторону.

Эвелина сидела, сжимая холодные пальцы рук. Она чувствовала, как стены родного дома, которые всегда были крепостью, теперь превращаются в бумажные перегородки, вот-вот готовые рухнуть под напором одного единственного слуха. Мастерски разыгранного спектакля. В нём не было правды, не было логики, но была безупречная, сценическая убедительность: порочная связь, тайное свидание, пойманная с поличным.

Пламя позора, зажжённое одной свечой леди Арабеллы в тёмном павильоне, уже полыхало по всему Лондону. Оно пожирало не бумаги, а нечто куда более ценное: доверие, надежды, целую жизнь. И самое страшное было то, что потушить его было нечем. Всё, что она могла сделать, — это сидеть и смотреть, как горит всё, что она знала и любила.

Семь дней. Семь долгих, тягучих, как патока, дней, в течение которых особняк Уинфилдов на Беркли-сквер превратился из дома в склеп. Казалось, сам воздух внутри пропитался позором — тяжёлым, удушающим, оседающим на штофных обоях и позолоте рам. Шторы в парадных комнатах были задернуты, не столько от света, сколько от любопытных взглядов с улицы.

Эвелина была пленницей в собственных стенах. Ее мир сузился до пределов будуара, библиотеки и спальни. Даже выйти в сад казалось непозволительной дерзостью — он выходил на общую стену с соседями, и ей чудилось, что из-за каждого куста сирени за ней следят насмешливые глаза. Она не выходила. Визитов, разумеется, не принимала. Серебряный поднос на столе в прихожей, где прежде лежали десятки карточек и приглашений, был пуст и пылился. Звонок у парадной двери за неделю прозвенел лишь дважды: почтальон с извещением о счете и мальчишка-посыльный, принесший конфиденциальную записку от её тетушки, полную паникующих вопросов, на которые Эвелина не нашла в себе сил ответить.

Именно тетушка, сестра её покойной матери, слабая, но добрая душа, и настояла на этом единственном, робком выходе в свет. «Семья Редгрейвов, дальняя родня по линии отца, дает скромный вечер. Ничего особенного, всего тридцать человек. Нам нужнопоказаться, Эва. Спрятаться — значит признать вину». Отец, граф, глядел на нее молча, и в его потухших глазах она прочла то же самое: отчаяние требует действия, даже если оно будет последним.