Книга Контракт для герцогини, страница 175 – Ада Нэрис

Её мир, тот хрупкий, выстраданный мир любви и доверия, что они построили за этот месяц, рухнул в одночасье. Но в груди, рядом с леденящим холодом ужаса и потери, зародилось иное чувство. Маленькое, твёрдое, как алмаз в угольной породе. Это была ярость. Не истеричная, не слепая, а холодная, расчётливая и безжалостная. Ярость женщины, у которой отняли самое дорогое. И она дала себе клятву — не перед алтарём, а перед этим пустым креслом в позолоченном зале предательства, — что она заставит графа Рейса и всех, кто стоял за этим, заплатить. Что она найдёт способ вытащить Доминика из мрачных глубин Тауэра. И что она сожжёт всю эту паутину лжи дотла, даже если для этого придётся принести в жертву всё, что у неё осталось.

Контракт? Он истекал через неделю. Теперь он не имел никакого значения. Её связывала с ним не бумага, а нечто гораздо более прочное — общая пролитая кровь, общие тайны, и та любовь, что выросла на этой пропитанной болью и опасностью почве. Она была герцогиней Блэквуд. И она собиралась доказать это всему миру. Начиная с сегодняшнего дня.

Возвращение в особняк, который ещё утром был неприступной цитаделью, символом могущества и оплотом тихой семейной жизни, стало похоже на путешествие в иной, враждебный мир. Карета, что доставила Эвелину с рокового заседания Тайного совета, казалась погребальными дрогами, а знакомые улицы Лондона, по которым они ехали, мелькали за окном бессмысленной, размытой чередой теней. Она сидела в глубине сиденья, пряча лицо в складках плаща, но не для того, чтобы скрыть слёзы — их не было, её глаза горели сухим, колючим жаром, — а чтобы отгородиться от этого внезапно ополчившегося на неё города. Воздух в карете был густ и тяжёл, как свинец, каждый вдох давался с усилием, будто её лёгкие отказывались принимать ту же самую атмосферу, что наполняла зал предательства.

И когда карета наконец остановилась у чёрного кованого забора с фамильным гербом Блэквудов — орлом с распростёртыми крыльями, держащим в когтях меч, — она увидела, что герб уже не выглядел гордым. Он казался насмешкой, геральдическим клеймом позора. Ворота, обычно распахнутые настежь для экипажей знатных гостей, были прикрыты. Старый швейцар, Джонас, которого она знала по его неизменно почтительному поклону, стоял у них, но выражение его лица было не читаемо, будто высечено из камня. Он молча отворил калитку, пропуская её пешком. Это был первый знак. Первая перемена.

Широкая гранитная лестница, ведущая к парадным дверям из тёмного дуба, показалась ей бесконечно длинной. Каждая ступенька отзывалась в её ногах глухой, утомительной болью. На пороге её встретил не дворецкий Ходжкинс, чьё невозмутимое лицо было неотъемлемой частью домашнего уюта, а младший лакей, юноша с испуганными глазами, который пробормотал что-то невразумительное и тут же скрылся в глубине прихожей. Сама прихожая, огромное помещение с мраморным полом и высокой лепниной, была погружена в полумрак; кто-то забыл или не посмел зажечь канделябры. От неё веяло не гостеприимной прохладой, а склепным холодом.

Эвелина медленно сняла плащ и перчатки, положив их на привычную бронзовую консоль. Её движения были механическими, точными, будто она выполняла сложный ритуал, смысл которого давно утрачен. Из тени колоннады вышел мистер Лоуренс.