Книга Контракт для герцогини, страница 176 – Ада Нэрис

Увидев его, она почувствовала не волну ненависти или отвращения, а лишь ледяную, тошнотворнуюпустоту. Он был живым воплощением того, как почва уходит из-под ног. Его лицо, всегда такое доброжелательное и учтивое, было серым и опухшим от бессонницы и, возможно, слёз. Он не смотрел ей в глаза. Его руки, обычно занятые бумагами или пером, беспомощно висели по швам.

— Ваша светлость, — его голос был шепотом, лишённым всякой силы. — Я… я приказал распаковать ваш багаж. И… перенести ваши личные вещи в восточные апартаменты. По приказу… комиссара Его Величества. Главные покои будут… опечатаны. Для инвентаризации.

Он произнёс это так, словно сообщал о смерти близкого родственника. «Опечатаны. Для инвентаризации». Эти казённые, бездушные слова повисли в воздухе, окончательно превращая дом из жилища в объект конфискации, в вещественное доказательство.

— Я понимаю, мистер Лоуренс, — сказала Эвелина, и её собственный голос прозвучал ей чужим, спокойным и плоским, как поверхность мёртвого озера. — Где этот комиссар?

— В кабинете Его Светлости. Он прибыл с отрядом стражников и двумя писцами. Они… составляют опись. — Лоуренс сделал паузу, и в его голосе прорвалась запредельная мука. — Ваша светлость… Эвелина… я…

— Не сейчас, — перебила она его, не повышая тона, но в её словах прозвучала сталь. — Позже. Если вы ещё чего-то хотите мне сказать. Проводите меня в мои… новые покои.

Он кивнул, словно марионетка, и повёл её по боковой лестнице, вдаль от парадных залов, в те крылья особняка, что обычно занимали дальние родственники или почётные гости. Проход по длинным, знакомым коридорам стал унизительной процессией. Они встречали слуг — горничных, уборщиков, поварёнка. Одни отворачивались, торопливо шаркая ногами и скрываясь в ближайших дверях. Другие смотрели на неё с тупым, не скрываемым любопытством, в котором читалась жажда скандала. Лишь немногие — старая экономка миссис Браун, с глазами, полными немой боли, и юный конюх Джек, которого она когда-то спасла от гнева Грейсона, — встретили её взгляд и попытались сделать почтительный поклон. Но и эти поклоны были полны отчаяния и страха.

Восточные апартаменты были красивы, светлы и… совершенно безлики. Это были комнаты для визитов, лишённые истории, души, следов жизни. Кто-то уже перенёс сюда несколько её сундуков; они стояли посреди гостиной, неуклюжие и чужие, как и она сама в этих стенах. В камине небыло огня, и от этого в комнате было зябко.

— Я распоряжусь насчёт дров и… еды, — пробормотал Лоуренс, застыв на пороге.

— Спасибо, — ответила Эвелина, подходя к высокому окну. За ним открывался вид на небольшой внутренний сад, ныне голый и печальный под низким небом. — Вы можете идти, мистер Лоуренс. И помните: я не желаю никого видеть. Никто. Пока я не позвоню.

Он ушёл, и тишина, наконец, обрушилась на неё во всей своей полноте. Но это была не та благословенная, умиротворяющая тишина, что царила в их общей спальне по утрам. Это была тишина опустошения. Тишина после битвы, которую проиграли. Она стояла у окна, положив лоб на холодное стекло, и впервые с того момента, как гвардейцы увели Доминика, позволила дрожи пробежать по своему телу. Это была не дрожь слабости, а содрогание всего её существа от чудовищной несправедливости происходящего. Она сомкнула веки, и перед ней вновь возник его взгляд — тот последний, прощальный, полный предостережения взгляд. «Живи. Беги». Но куда? От чего?