Книга Литературный клуб: Cладкая Надежда, страница 45 – Ада Нэрис

На пороге стояла её мать. Женщина, которую он всегда видел подтянутой, строгой, теперь выглядела постаревшей на двадцать лет. Её волосы были всклокочены, лицо — одутловатым, серым, невыспавшимся. Но самое страшное были её глаза. Глаза, абсолютно пустые, бездонные, заплывшие от слёз, которые, казалось, уже не могли плакать, а могли лишь смотреть в одну точку с немым, вселенским горем.

Она молча смотрела на Кая. Она не удивилась его появлению. Не спросила, что ему нужно. Она просто смотрела, и в её взгляде, в самой её позе, сгорбленной и беззащитной, было всё сказано. Весь ужас, вся безысходность, вся непоправимость случившегося.

Ей не нужно было произносить ни слова. Её молчаливый, полный неизбывной печали вид кричал громче любого вопля. Кай замер на пороге, и тот самый, едва зародившийся утром проблеск надежды погас в его душе, затопленный ледяной, мёртвой водой полного, абсолютного отчаяния. Он всё понял. Всё.

Кай переступил порог квартиры, и его обдало запахом цветов и воска. Не тяжёлым, удушающим ароматом похоронных венков, а тонким, едва уловимым запахом засохших лавандовых веточек, висевших пучками у окна, и старого паркета, натёртого до блеска. В прихожей царил идеальный, почти стерильный порядок. Пальто висело на вешалке строго под своим крючком, обувь стояла ровным рядом, на маленьком столике лежала аккуратно сложенная газета. Ни пылинки, ни соринки. Такая же неестественная, звенящая чистота была и в гостиной. Казалось, это не жилое место, а музейная экспозиция или сцена, с которой только что убрали все декорации после окончания спектакля.

Мать молча, сгорбившись, прошла вперёд и жестом показала на приоткрытую дверь в конце коридора. Её движения были медленными, механическими, будто она сама была ещё одной деталью этой жутковатой, застывшей картины.

Комната Жасмин. Он замер на пороге, боясь нарушить царящую здесь атмосферу. Комната была такой же, как и её хозяйка — загадочной, отстранённой, полной скрытых смыслов. Книги на полках стояли не по алфавиту и не по размеру, а, казалось, по какому-то одному ей известному, тайному принципу. На стенах висели не постеры, а странные, абстрактные рисунки, выполненные углём, где угадывались лишь силуэты и тени. Воздух был неподвижен и прохладен.

И всё здесь было идеально убрано. Постель застелена, подушки взбиты. На письменном столе, самом обычном, деревянном, царил полный порядок. Ручки лежали в стакане ровным веером, стопка чистой бумаги была выровнена по краю. И прямо посередине, на зелёном сукне, лежал толстый, кожаный дневник с потрёпанными уголками. Он был раскрыт. Рядом с ним, аккурат параллельно краю стола, лежала ручка с пером. И ещё один предмет — пустой, матовый пластиковый флакон из-под рецептурных лекарств. Он стоял так же ровно, как ручки в стакане, словно его поставили на это место с особым, ритуальным смыслом.

Сердце Кая ушло в пятки. Он сделал шаг, потом другой, медленно, как во сне, приближаясь к столу. Он не смотрел по сторонам, его взгляд был прикован к развёрнутым страницам дневника. Почерк на них был знакомым — ровным, аккуратным, без единой помарки. Она не писала в спешке. Она выводила каждую букву.

Его глаза скользнули по строчкам, и мозг, заторможенный ужасом,сначала отказывался воспринимать смысл. А потом слова сложились в страшную, безупречную фразу, высеченную на бумаге, как эпитафия на надгробии: