Книга Литературный клуб: Cладкая Надежда, страница 40 – Ада Нэрис

Кай не обернулся.

Он даже не замедлил шаг. Слова долетели до него, но словно разбились о невидимый барьер, который выстроило вокруг него молчаливое присутствие Жасмин. Они потеряли свою силу, свою жгучую актуальность. Они были уже не про него. Они были про кричащую, про ее боль, ее одиночество, ее неспособность понять. Его это больше не касалось.

Он посмотрел прямо перед собой, на убегающую вдаль темную улицу, и сделал следующий шаг. Более уверенный. Более твердый.

Жасмин тоже не оглянулась. Она лишь чуть приблизилась к нему, их плечи почти соприкоснулись, и этот легкий, почти невесомый контакт был красноречивее любых объятий. Он говорил: «Я здесь. Идем дальше».

Они шли. Тишина, которая сначала была раной, теперь стала бальзамом. Она не требовала оправданий, не ждала объяснений, не давила ожиданием. Она просто была. В ней не нужно было быть сильным, не нужно было быть несчастным, не нужно было быть кем-то. Можно было просто быть. И идти.

Шум города где-то там, далеко, стал лишь глухим фоном, аккомпанементом к их безмолвному диалогу. Изредка они проходили под фонарями, и их тени, сначала отдельные, затем на мгновение сливавшиеся в одну причудливую фигуру, снова распадались, чтобы встретиться под следующим световым кругом.

Кай впервые за долгие месяцы почувствовал, как внутри него стихает война. Осадок горечи и боли никуда не делся, он был слишком свеж, но он больше не управлял им. Острая, режущая кромка сгладилась, превратившись в тупую, терпимую тяжесть, с которой можно было существовать. И это молчаливое шествие было лучшей терапией, чем многочасовые разговоры с кем бы то ни было. Никто не тыкал пальцемв его раны, не приставал с расспросами, не предлагал дешевых утешений. Его просто принимали. Таким. Разбитым, молчаливым, идущим в никуда.

Он украдкой взглянул на Жасмин. Она смотрела вперед, ее профиль в скупом свете луны казался высеченным из мрамора — спокойным и невозмутимым. Он вдруг с поразительной ясностью понял, что она знала. Знала, каково это — быть непонятым, быть чужим на своем же празднике жизни, носить в себе тишину, которую окружающие принимают за высокомерие или тоску. Она вышла за ним не потому, что ей было жаль его. Она вышла, потому что узнала в нем своего. Похожего.

Они дошли до набережной. Широкая река, черная и бархатистая, текла медленно и величаво, унося с собой осколки чьих-то обид, слез и невысказанных слов. Они остановились у парапета, оперлись на холодный камень и смотрели на воду, на отражение далеких огней, дрожащих и удлиненных.

— Спасибо, — тихо, почти шепотом, сказал Кай. Его голос, первый звук, который он издал после ухода, прозвучал хрипло и непривычно.

Жасмин повернула к нему голову. В ее глазах мелькнула тень улыбки, не достигшая губ. Она отрицательно качнула головой. Не стоит благодарностей. Никогда не стоит благодарностей за то, что является самой собой собой разумеющейся необходимостью.

Она снова посмотрела на воду. Ее молчание было целительным. Оно стирало все ненужное, оставляя лишь суть. Суть того, что произошло, и того, что, возможно, начиналось сейчас, в этой тихой, немой компании двух людей, нашедших в тишине после бури то, чего не смогли найти в грохоте веселья — понимание.

После того, как грохот скандала с Эвелин окончательно стих, оставив после себя лишь горький осадок и растерянность, мир для Кая не рухнул окончательно, как он, возможно, ожидал, а замер в неестественной, звенящей, давящей тишине. Он будто оглох. Он ходил по знакомым с детства улицам своего города, и всё вокруг казалось ему чужим, ненастоящим, плохо сработанной декорацией к какой-то бессмысленной и жестокой пьесе, в которой ему отвели роль главного страдальца. Шум машин, доносившийся с проспекта, сливался в один раздражающий, монотонный гул; голоса прохожих, обрывки их разговоров, долетавшие из открытых окон, резали слух своей обыденностью и равнодушием; даже звук его собственных шагов по асфальту отдавался в его ушах назойливым, навязчивым стуком, который лишь подчёркивал его одиночество. Всё это бесконечно раздражало, причиняло почти физическую боль, жестоко напоминая о той лжи, фальши и поверхностности, что его теперь окружали и от которых он бежал.