Книга Литературный клуб: Cладкая Надежда, страница 37 – Ада Нэрис

В отличие от всех остальных взглядов в этой комнате, её взгляд не был весёлым, оценивающим, заигрывающим или просто пустым от алкоголя. Он был спокойным. Неподвижным. Глубоким. Всевидящим. В этом взгляде не было ни капли осуждения, ни дешёвой, показной жалости, ни праздного любопытства. Было лишь полное, абсолютное, безмолвное понимание. Понимание всей бездны его горя, всей фальши, всего абсурда и уродства происходящего вокруг них. Она сидела в самом эпицентре этого безумного праздника, но казалась находящейся где-то очень далеко, в своём собственном, ином, тихом измерении, откуда ей был отчётливо виден весь этот шумный карнавал как причудливая, странная и в конечном счёте очень печальная пьеса, разыгрываемая слепыми актёрами.

И этот её спокойный, понимающий, безмолвный взгляд подействовал на Кая сильнее, чем любые, даже самые искренние слова утешения или участия, которые он мог бы услышать. Он почувствовал, что не один в своём горе. Что есть кто-то, кто видит его настоящего, кто видит всю ту боль, которую он тщетно пытается скрыть за маской равнодушия, и кто не пытается её заткнуть, развеять или обесценить, а просто молча признаёт её право на существование, принимает её как данность. В её молчаливой, твёрдой поддержке было в тысячу раз больше силы и истинного, неподдельного сострадания, чем во всей навязчивой, эгоистичной заботе Эвелин.

И словно почувствовав эту тонкую, невидимую нить, связавшую их через всю комнату, Эвелин, заметившая, что его внимание уплыло куда-то в сторону, решила немедленно и грубо вернуть ситуацию под свой контроль. Она была уже изрядно разгорячена алкоголем, музыкой и атмосферой всеобщего, немного истеричного веселья. Она решительно, расталкивая танцующие пары, направилась к нему, её лицо расплылось в пьяной, настойчивой, требовательной улыбке.

— Ну что ты стоишь тут, как столб, как истукан? — почти прокричалаона ему прямо в ухо, её голос сипел и хрипел, перекрывая оглушительные басы. — Хватит киснуть! Иди танцевать! Давай же! Перестань на всех хмуриться!

Она схватила его за руку выше локтя и попыталась с силой, почти грубо, втянуть его в кружащийся круг танцующих. Её пальцы были липкими от пролитого сладкого коктейля, её хватка была удивительно сильной, цепкой.

Кай инстинктивно сопротивлялся. Он мягко, но очень твёрдо пытался высвободить свою руку, отшатнуться, отодвинуться назад, к своей спасительной стене, к своему укрытию.

— Отстань, Эвелин, — пробормотал он, сквозь зубы, но его голос был слабым и полностью потонул в оглушительном грохоте музыки.

— Не буду отставать! Ни за что! — она настаивала, её голос стал капризным, визгливым, как у избалованного ребёнка, которому не купили новую игрушку. — Хватит уже на всех хмуриться! Все на тебя смотрят! Давай же, веселись! Развлекайся!

Она тянула его за собой в самую гущу толпы, её смех стал громким, пронзительным и неестественным. Несколько человек рядом обернулись на них, кто-то ухмыльнулся, кто-то показал пальцем. Кай почувствовал, как по его лицу и шее разливается густая, жгучая краска стыда и нарастающей, ядовитой злости. Он чувствовал себя зверем в клетке, на которого тыкают палкой, требуя, чтобы он плясал.

— Я сказал, Отстань! — его голос наконец сорвался на низкий, хриплый, животный крик, в котором прозвучала вся накопившаяся за эти недели боль, унижение, ярость и бессилие.