Книга Литературный клуб: Cладкая Надежда, страница 36 – Ада Нэрис

Эвелин моментально растворилась в этой бушующей толпе, как рыба, наконец-то попавшая в свою стихию. Её тут же окружила ватага знакомых и полузнакомых лиц, кто-то громко, с хрипотцой крикнул её имя, она заулыбалась ещё шире, неестественнее, и, не разжимая цепкой хватки на руке Кая, потащила его за собой в самую гущу кипящего котла, в эпицентр безумия. Его толкали, задевали локтями, на него наступали, мимо него проносились, кружась в бешеном вихре, пары. Он чувствовал себя не участником действия, а посторонним, неодушевлённым предметом, случайно занесённым сюда и лишь мешающим всем остальным наслаждаться.

Он отчаянно пытался затеряться, стать невидимкой, слиться со стеной. Он отступил к обоям, прислонился спиной к прохладным, чуть липким от влаги обоям, стараясь занять как можно меньше места, вжаться в тень. Но отгородиться, спрятаться было невозможно. Громкая, агрессивная музыка вдалбливала в его сознание однообразный, навязчивый, элементарный ритм, которыйне заглушал внутреннюю боль, а лишь подчёркивал её, отбивая такт, как молоток по наковальне. Обрывки смеха, весёлые, пьяные возгласы, бессвязные фразы, выхваченные из общего оглушительного гомона, — всё это долетало до него, лишённое всякого смысла, но наполненное каким-то раздражающим, чуждым, непонятным ему жизнелюбием и беспечностью.

И повсюду, куда бы он ни посмотрел, куда бы ни отвернулся, его преследовали призраки прошлого, тени воспоминаний. В блеске чьих-то слишком весёлых глаз ему вдруг мерещились её испуганные, огромные, изумрудные глаза, полные немого вопроса. В небрежном, плавном жесте какой-то девушки в толпе он узнавал её робкое движение, когда она старалась поправить выбившуюся прядь волос. В дальнем углу комнаты, где в полумраке стояли большие горшки с комнатными растениями, ему на мгновение показалось, что он видит её, прижавшуюся в своём привычном углу в классе литературного клуба, такую же маленькую и беззащитную. Эти мимолётные, почти галлюцинаторные видения были мучительны, они вонзались в самое сознание, как отравленные иглы, жестоко напоминая о том, чего больше не вернуть, о той тишине, которая царила теперь в его душе и которую так яростно, так безумно пытался нарушить этот внешний, бессмысленный шум.

Он видел, как Эвелин, уже с полным пластиковым стаканчиком какого-то яркого напитка в руке, весело, громко перебрасывалась с кем-то фразами, заливисто смеялась, подтанцовывала на месте, покачивая плечами. Она обернулась, поймала его потерянный, отчуждённый взгляд и широко, победно, торжествующе улыбнулась, как будто говоря: «Вот видишь? Я же говорила, что тут круто и весело! Всё будет хорошо!». Эта её улыбка, это её полное непонимание были для него настоящей пыткой. Он смутно, разумом понимал, что она искренне, по-своему пытается его «спасти», «вытащить» таким убогим способом, но её методы казались ему кощунственными, грубыми, оскверняющими светлую, хрупкую память о Лилиане.

И именно в этот самый момент, когда он уже готов был развернуться и бежать, сбежать от этого кошмара, этого цирка, его взгляд, бесцельно блуждающий по переполненной комнате, наткнулся на другую, резко контрастирующую фигуру, такую же отстранённую, молчаливую и потерянную, как и он сам.

В самом дальнем, самом тёмном углу комнаты, почти полностью скрытый теньюот массивного книжного шкафа, на низком, потрёпанном пуфике, сидела Жасмин. Она сидела совершенно неподвижно, её руки лежали на коленях, спина была неестественно прямой. Она не пила, не ела, не разговаривала ни с кем, не пыталась казаться своей в этой сумасшедшей толпе. Она просто сидела и смотрела. И её тёмные, огромные, бездонные глаза, казалось, видевшие что-то за гранью реального, были прикованы прямо к нему, к Каю.