Книга Литературный клуб: Cладкая Надежда, страница 33 – Ада Нэрис

Он пытался наладить жизнь, вернуть её в хоть сколько-нибудь привычное русло. Не потому, что испытывал в этом искреннюю потребность или лелеял надежду на лучшее будущее, а потому, что понимал разумом — так надо. Надо двигаться, надо делать вид, что всё в порядке, надо как-то продолжать существовать дальше в этом мире, где навсегда, непоправимо не стало Лилианы. Это был не осознанный, взвешенный выбор, не порыв к жизни, а скорее покорное, апатичное следование инерции, бездушное, механическое выполнение заученной программы под названием «жизнь после потери».

И именно в этом состоянии полной внутренней опустошённости, апатии и душевного оцепенения его и нашла Эвелин. Вернее, не нашла, а ворвалась, как всегда, своим настойчивым, требовательным, не терпящим возражений присутствием. Она позвонила ему не с вопросом, а с готовым утверждением, с ультиматумом: «Встречаемся завтра. Ровно в шесть. У центрального фонтана». В её голосе не было ни намёка на вопросительную интонацию, ни тени сомнения или неуверенности. Была лишь привычная, ураганная, слепая уверенность в своей правоте, которая прежде так манила и притягивала его, а теперь вызывала лишь глухое, раздражающее недоумение и усталость.

Он мог бы отказаться. Должен был. Но у него просто не нашлось mental сил даже на это. Сказать «нет» означало бы вступить в долгий, изматывающий спор, что-то объяснять, подбирать слова, а ему было мучительнотрудно делать даже это, любое общение, любая попытка вербализировать свою боль давались с огромным трудом. Проще было согласиться. Поддаться её напору. Или, может быть, в самой глубине души он руководствовался каким-то искажённым, уродливым чувством долга — раз уж он тогда остался с ней, раз уж сделал этот роковой выбор в её пользу в ущерб всему остальному, теперь надо было нести это бремя до самого конца, до полного саморазрушения.

И вот он стоит у самого шумного и людного фонтана в городе, чувствуя себя абсолютно потерянным и не к месту. Вода с оглушительным шумом обрушивается в гранитную чашу, её грохот смешивается с общим гомоном голосов, взрывчатым смехом, навязчивой музыкой из уличных колонок. И на фоне всей этой суматошной, яркой суеты он чувствует себя ещё более одиноким и отчуждённым, как островок мёртвой, звенящей тишины в самом центре разбушевавшейся стихии.

И тут появляется она. Эвелин. Она не идёт, она буквально влетает в его поле зрения, яркая, ослепительная, как вспышка магния, в своём вызывающе-розовом худи с огромным капюшоном, увенчанным нелепыми заячьими ушами. Её рыжие, огненные волосы разлетаются вокруг возбуждённого лица, как живое, непокорное облако.

— Кай! — её голос с лёгкостью перекрывает и шум фонтана, и весь уличный гам. Она стремительно подбегает к нему и без лишних церемоний, без тени сомнения цепляется за его руку, как будто так и надо, как будто между ними ничего не произошло, как будто не было той страшной ночи, не было смерти, не было боли, не было полного разлада и отчуждения. — Я чуть не опоздала! Представляешь, этот невыносимый преподаватель задержал нас на целых пятнадцать минут! Ну ничего, я всё равно успела! Бежим!

Она сияет от возбуждения, её глаза горят азартом и предвкушением, и эта её бьющая через край энергия обрушивается на него, как настоящая физическая волна, от которой всё его существо инстинктивно хочет отшатнуться, спрятаться. Она решительно тащит его за собой, не спрашивая, куда он хочет, что он чувствует, безостановочно болтая без умолку о чём-то своём, сиюминутном — о новой песне популярной группы, о смешном видео, которое она увидела, о грандиозных планах на лето, которые строит вместе с подругами.