Книга Литературный клуб: Cладкая Надежда, страница 30 – Ада Нэрис

Кай же не просто перестал ходить на собрания — он перестал существовать в привычном понимании этого слова. Он превратился в тень, в призрака, блуждающего по собственному дому. Он не ходил в школу, не отвечал на звонки одноклассников, игнорировал обеспокоенные сообщения Матвея. Он лежал в своей комнате, в наглухо зашторенном полумраке, где единственным источником света были синеватые отсветы экрана забытого на столе телефона, и смотрел в потолок, вжавшись в подушку. Он не плакал. Слёзы, казалось, кончились там, на холодном полу в комнате Лилианы, вымерзли вместе с ней, превратились в лёд у него внутри. Его преследовали навязчивые, яркие, как вспышки, образы. Её испуганные, широко распахнутые глаза в клубе, когда на неё обрушивалась критика. Её слёзы в загородном доме, тихие и горькие. Холод её руки, которую он тщетно пытался согреть. Беззвучный крик, застрявший у него в горле, который он так и не сумел издать тогда, когда это было так необходимо. Он почти не ел, отодвигая тарелки, которые робко ставила у двери его мать, почти не пил, существовал на грани полного физического и душевного распада, и единственным, кто изредка звонил и приходил, была именно она, смотрящая на него с безмолвной, испуганной,беспомощной жалостью.

Мир, некогда такой яркий и многообразный, сузился для него до размеров его комнаты, до четырёх обоев, на которых он в полумраке выискивал всё новые и новые трещины, узоры, похожие на искажённые лица. Эти стены, казалось, вот-вот сомкнутся, как в том леденящем душу рассказе Вивьен, который она читала когда-то на собрании, и похоронят его заживо, избавив от необходимости дышать, думать, чувствовать эту всепоглощающую боль. Он почти ждал этого. Ждал, когда камень окончательно придавит его, когда тяжесть вины станет физической и невыносимой.

И вот однажды, в один из таких одинаковых, серых, выцветших дней, дверь в его комнату отворилась без стука. Не мать — та всегда стучала робко, испрашивая разрешения войти в его новое, мрачное, отгороженное от всех царство. В проёме, очерченная светом из коридора, стояла Вивьен.

Она выглядела так же, как всегда — чёрная, бесформенная кофта, чёрные же узкие джинсы, потрёпанные ботинки. Её бледное, угловатое лицо не выражало ни сочувствия, ни печали. Но в её глазах, обычно таких насмешливых, холодных и отстранённых, горел новый, колкий, почти лихорадочный огонь. Она вошла, закрыла за собой дверь, отрезав последнюю нить к обычному миру, и окинула его лежащую на кровати, сгорбленную фигуру уничтожающим, аналитическим взглядом, словно изучала редкий и неприятный экспонат.

— Ну и видок, — произнесла она без предисловий, без соболезнований, без тени жалости. Её голос был грубым, простуженным, хриплым, как будто она много курила или не спала несколько ночей. — Прекрати раскисать. Ты выглядишь отвратительно.

Кай даже не пошевелился, лишь с трудом перевёл на неё пустой, ничем не выражающий взгляд, будто бы глядя сквозь неё.

— Ты виноват, — заявила она прямо, резко, безжалостно, как будто констатировала неопровержимый научный факт, не ожидая и не допуская возражений. — Да. Именно так. Всё верно. Ты виноват. Со своей глупостью, своей инфантильной мягкотелостью, своим патологическим желанием угодить всем сразу, быть хорошим для каждой. Ты разорвал её, как грешную, ветхую тряпку. Своими колебаниями, своей слабостью, своим эгоизмом, прикрытым маской доброты.