Книга Литературный клуб: Cладкая Надежда, страница 41 – Ада Нэрис

Он был измучен. Измучен до самого дна своей души, до последней клетки. Измучен необходимостью что-то из себя изображать, что-то чувствовать, как-то реагировать на окружающий мир, который продолжал вертеться с бессмысленной скоростью, словно ничего и не произошло. Он был похож на человека, пережившего страшную катастрофу, которого заставляют тут же, сразу после потери, участвовать в карнавале. Каждое слово, каждая улыбка, каждый взгляд требовали от него невероятных усилий, заставляли надевать маски, которые натирали и душили.

И лишь одно-единственное присутствие в этом грохочущем, лживом мире не причиняло ему боли, не требовало надевать маски, не ждало от него никаких действий, никаких слов, никаких объяснений. Это было молчаливое, почти невесомое, но ощутимое присутствие Жасмин. Та их ночная прогулка после вечеринки, когда они шли рядом по спящим улицам и не произнесли ни единого слова, стала для него настоящим откровением, глотком свежего воздуха для тонущего. В её тишине не было ни капли осуждения, праздного любопытства или дешёвой, показной жалости. В ней было лишь одно — полное, абсолютное, безоговорочное понимание. Безмолвное и всеобъемлющее. Её молчание стало для него единственной тихой, спасительной гаванью в бушующем, штормовом океане его горя, вины и отчаяния.

Он инстинктивно,как компас, потянулся к ней. Он не знал, что сможет сказать ей, не знал, нужны ли вообще слова, но он остро, физически нуждался в том, чтобы просто быть рядом, находиться в том защитном поле спокойствия и принятия, что она излучала. И он нашёл её там, где, как он смутно чувствовал, она и должна была быть в этот час — в пустом, безлюдном школьном дворе. Было очень раннее утро, солнце только-только поднималось из-за зубцов многоэтажек, окрашивая серый асфальт и кирпичные стены в бледно-розовые, персиковые, нежные тона. Воздух был чист, прохладен и невероятно прозрачен, в нём ещё витала ночная свежесть, и каждое дыхание было словно глоток чистой, ледяной воды. Во дворе не было ни души. Тишина была абсолютной, нарушаемой лишь деловитым стрекотом где-то высоко в ветвях старого клёна и лёгким, почти неуловимым шелестом опавших листьев, перекатываемых ленивым ветерком.

Она сидела на одной из скамеек, устроенных в глубокой тени раскидистого, векового клёна. Сидела совершенно неподвижно, с идеально прямой спиной, укутанная с головой в свой большой, тёмный, потертый платок, в котором она казалась маленькой, почти детской фигуркой. Она не читала, не смотрела по сторонам, не была погружена в телефон. Она просто сидела и смотрела куда-то вдаль, поверх школьной ограды, в сторону медленно просыпающегося города, но её взгляд был обращён не вовне, а глубоко вовнутрь, в какой-то свой, таинственный, невидимый никому другому мир.

Кай замедлил шаг, потом остановился в нескольких метрах от неё, не решаясь подойти ближе, боясь грубым движением, неловким словом нарушить хрупкую, совершенную гармонию этого утра и её глубокого, сосредоточенного безмолвия. Но она, казалось, почувствовала его присутствие кожей, каким-то внутренним, сверхъестественным восприятием. Не поворачивая головы, не меняя позы, она сделала едва заметный, почти мистический кивок, без слов приглашая его подойти, занять место рядом.