Книга Кухарка для дракона, страница 36 – Ада Нэрис

А потом пришёл звук.

Сначала он был едва слышным — низкий, грудной гул, похожий на отдалённый раскат грома за много горных хребтов. Элла замерла, пытаясь понять, откуда он исходит. Снаружи? Из-под земли? Из самых недр скалы? Но звук нарастал. Он становился гуще, плотнее, он уже не просто слышался ушами — он ощущался всем телом, каждой клеточкой. Это было нечто первобытное, древнее, идущее из такой глубины времени, перед которой вся её жизнь, все её тридцатьлет казались одной короткой вспышкой.

В голове заметались мысли. Землетрясение? Она слышала в детстве рассказы бывалых людей о том, как земля ходит ходуном, как рушатся дома и горы плюются камнями. Но это было не то. Обвал в горах? Но обвал — это грохот, треск, хаос. А здесь был звук. Низкий, ровный, пульсирующий. Он проникал в грудь, в самую середину, заставляя сердце биться в унисон с этой чудовищной, нечеловеческой музыкой.

Где-то далеко, со стороны кухни, донёсся тонкий, жалобный звон. Это посуда. Тяжёлые глиняные миски и чашки, стоящие на деревянных полках, начали мелко подрагивать, ударяясь друг о друга, и этот звук — хрупкое, испуганное позвякивание — резко контрастировал с глубоким, грудным гулом, наполнявшим всё пространство.

Элла вскочила. Страх схватил её за горло ледяной рукой, но тут же рядом с ним, в одной упряжке, рванулось наружу острое, жгучее любопытство. Что это? Что происходит с этим замком? Где Аррион? Она должна знать. Должна увидеть.

Она нашарила в темноте своё платье, накинула его прямо на сорочку, даже не застегивая как следует, сунула ноги в холодные башмаки и рванула тяжёлую ткань, заменявшую дверь. Коридор встретил её тем же вибрирующим, гудящим воздухом. Светящиеся кристаллы в стенных нишах, которые обычно горели ровным, тусклым светом, сейчас пульсировали, то разгораясь ярче, то почти угасая, в такт этому подземному ритму. Их свет метался по стенам дикими, пляшущими тенями, превращая знакомые переходы в чужой, пугающий лабиринт.

Элла бежала по этому лабиринту, спотыкаясь о неровности пола, которые никогда раньше не замечала. Гул становился всё громче. Он уже не просто вибрировал, он давил на уши, на грудь, на виски, заставляя кровь стучать в висках в бешеном, паническом ритме. Воздух стал тяжёлым, густым, как вода. Его было трудно вдыхать — казалось, лёгкие наполняются не воздухом, а этим звуком, этой вибрацией, этой древней, пульсирующей силой.

Она вылетела в главный зал и замерла, ослеплённая.

Лунный свет. Он лился из огромного, стрельчатого окна, выходящего на пропасть, таким потоком, какого она никогда не видела. Луна была полной, огромной, налитой серебром до краёв, и её свет заливал весь зал, делая каждый камень, каждую трещину, каждую пылинку видимыми до мурашек. В этом свете не было ни уюта, ни тепла.Он был холодным, резким, почти болезненным. И в этом свете всё вокруг казалось нереальным, застывшим, как на старой, выцветшей гравюре.

Но главное было не в свете. Главное было в звуке. Здесь, в зале, гул перестал быть просто вибрацией. Он обрёл голос. Низкий, грудной, полный тоски и мощи, он шёл откуда-то сверху, из-за стены, из-за скалы, из самого неба.

Элла, не чувствуя ног, подошла к окну. Её руки сами легли на холодный камень подоконника. Она подняла голову и посмотрела вверх, туда, где луна заливала серебром зубцы скал и бескрайнее, звёздное небо.