Книга Кухарка для дракона, страница 33 – Ада Нэрис

— Я заплачу, — сказала она тихо, но твёрдо. — У меня есть деньги. Честная цена.

— Нету, — повторил торговец, и в его голосе прорезалась почти паническая нотка. — Нечего продавать. Ступай себе с Богом.

Он отвернулся и начал что-то перекладывать на полке, всем своим видом показывая, что разговор окончен, что её здесь нет, что она — пустое место. Элла постояла ещё мгновение, чувствуя, как жар стыда и горечи поднимается откуда-то из глубины груди и заливает щёки. Это было не личное. Это не она, Элла Рейвенальд, бывшая повариха, была ему противна. Это был страх. Липкий, иррациональный, всепоглощающий страх перед тем, кто жил на вершине горы. И этот страх закрывал перед ней все двери, все мешки с мукой, все взгляды.

Она вышла из лавки, и колокольчик снова сипло звякнул, как будто прощаясь. На улице никого не было, но она чувствовала сотни невидимых глаз, впившихся в её спину. Она стояла посреди этой замершей, притихшей деревни, с пустой сумкой в руке, и чувствовала себя так, будто с неё сорвали кожу. Среди своих. Среди людей. Она была одной из них, женщиной из простых, чьи руки знали и тесто, и стирку, и боль в спине после долгого дня. Но для них она перестала быть своей. Она стала той, кто прикоснулась к запретному. Кто вошла в логово и вышла оттуда живой. И это было страшнее, чем сама тьма на горе.

Она не знала, сколько простояла бы так, если бы не услышала за спиной негромкий, чуть хрипловатый голос:

— Вам мука нужна? И масло? Я могу… у меня есть.

Элла обернулась. Перед ней стоял молодой мужчина, чуть старше неё, с тёмными, растрёпанными ветром волосами и открытым, обветренным лицом. На нём был грубый, залатанный полушубок, в руках он держал пустую тележку. В его глазах, серых, как зимнее небо, не было страха. Было настороженное, но живое любопытство. И ещё что-то, похожее на вызов, брошенный самому себе.

— Калеб, — коротко представился он и улыбнулся краешком губ. — А вам, видать, совсем туго, раз вы к Скайлгарду прибились. Пойдёмте, у меня телега во дворе. И не смотрите вытак — не съем. Я, в отличие от вашего хозяина, людей не кусаю. Вроде бы.

Он повёл её не в лавку, а через узкий проулок, мимо покосившегося плетня, за которым тоскливо блеяла невидимая коза, к небольшому, крытому тёсом двору. Здесь, под навесом, стояла телега — обычная крестьянская телега, с высокими бортами и тяжёлыми, окованными железом колёсами, в которых засохла серая, осенняя грязь. Рядом, в загородке, перебирал копытами крупный, лохматый конь, пахнущий сеном и здоровым, живым потом. Этот запах, такой простой и земной, вдруг резанул Эллу по сердцу — слишком резким контрастом с сухим, стерильным холодом замка.

Калеб легко, привычно откинул борт телеги и начал доставать припасы: мешок муки, плотный, набитый до отказа, у которого сразу проступили белые пятна на ткани; небольшой бочонок, из нутра которого доносилось тихое, маслянистое бульканье; свёрток сушёных яблок, тонко нарезанных кольцами и пересыпанных корицей; глиняный горшок с мёдом — густым, тёмным, пахнущим вереском и дальней, нездешней осенью.

— Масло коровье, — приговаривал он, выкладывая товар на край телеги. — Сбитое на прошлой неделе, свежее. Крупа ячменная, промытая, без сора. Соль у меня своя, но её вы, поди, и в замке добываете, у вас там, говорят, всякое водится… — Он на мгновение запнулся, бросил на неё быстрый, изучающий взгляд и продолжил, чуть тише: — А вот мёд берите. У нас пасека старая, дедовская. С такой горы, как ваша, любая зима слаще покажется.