Книга Колодец желаний. Исполнение наоборот, страница 182 – Чулпан Тамга

И, не дожидаясь ответа, она так же бесшумно удалилась, оставив после себя лёгкий запах лаванды и пыли.

Тишина снова сомкнулась. Только где-то далеко кричала девчонка: «С новым годом!» — голос был счастливым, ничего не подозревающим.

Вера первой пошевелилась. Она медленно, будто каждое движение требовало нечеловеческих усилий, протянула руку к термосу. Пальцы её дрожали, но она ухватилась за него, открутила крышку. Оттуда поднялся густой, обжигающий пар, пахнущий чем-то травяным, горьковатым и невероятно родным.

Она поднесла термос к лицу, вдыхая пар, и её глаза на мгновение закрылись. Потом сделала маленький глоток, сморщилась и хрипло, почти беззвучно произнесла:

— Знаешь, а кофе у тебя был отвратительный.

Голос её был сорванным, в нём скрежетали всекрики, все заклинания, весь стресс этой ночи. Но в словах была та самая, знакомая, едкая нота. Она возвращалась к себе. К своей броне.

Артём не открывал глаз. Он сидел, откинув голову назад, чувствуя, как холод камня проникает сквозь ткань пальто. Услышав её слова, уголки его губ дрогнули в слабой попытке улыбки.

— Это был чай, — ответил он так же тихо, голос его звучал как скрежет наждака по металлу. — Согласно протоколу о восстановлении ресурсов после экстремальных эфирных нагрузок. Пункт 2-А. «Горячее витаминизированное питье на основе иван-чая с экстрактом родиолы розовой для стабилизации пси-фона оператора».

Он произнёс это на одном дыхании, автоматически, как зачитывал сотни подобных пунктов за свою карьеру. И в этой абсолютной, сюрреалистичной уместности цитирования регламента в момент, когда мир только что не разлетелся на куски, было что-то невероятно смешное.

Сперва Вера лишь фыркнула — короткий, хриплый выдох. Потом из её горла вырвался сдавленный, хриплый звук, похожий на попытку кашля. Но это был смех. Тихий, надтреснутый, лишённый всякой иронии, чистый смех полного, абсолютного истощения.

Артём открыл глаза и посмотрел на неё. И его собственный смех пришёл неожиданно — не из груди, а откуда-то из глубины живота, тихий, прерывистый, почти беззвучный. Он смеялся над абсурдом. Над протоколом. Над тем, что они сидят тут, полумёртвые, и обсуждают вкус казённого чая. Над тем, что они вообще живы.

Они смеялись, сидя на ступеньках у древнего колодца, в центре города, который только что пытались разобрать на атомы чужие желания. Это был не смех победы. Не смех облегчения. Это был

смех спасённых

Смех тех, кто заглянул в бездну, ощутил её ледяное дыхание на своей коже и чудом сумел отшатнуться, увлекая за собой других. В этом смехе не было веселья. Было странное, горькое принятие: да, мир безумен, система дырява, магия — опасная штука, но они всё ещё здесь. И они только что доказали, что даже в этом безумии есть что-то, что стоит беречь.

Смех быстро иссяк, сменясь новой волной изнеможения. Вера снова прислонилась лбом к коленям, термос стоял рядом. Артём потянулся к своему, сделал глоток. Жидкость обожгла губы и язык, но тепло медленно, неохотно поползло по пищеводу, пытаясь растопить внутренний лёд.

Они снова замолчали, но тишинамежду ними была уже другой. Не пустой, а наполненной. Общим пережитым кошмаром. Общей пустотой после него.

Артём перевёл взгляд на площадь. Картина была сюрреалистичной. С одной стороны — обычное новогоднее веселье: люди в смешных шапках, блеск мишуры, дети с фейерверками (которые, к счастью, были самыми обычными химическими). С другой — островки странного: группа медиков ИИЖ в тёмно-синей форме помогала подняться женщине, которая смотрела на свои руки с недоумением, будто впервые их видела; техники сканировали местность приборами, похожими на георадары; где-то убрали полупрозрачную, призрачную арку изо льда, оставшуюся от материализации чьего-то желания о «сказочном дворце».