Книга Колодец желаний. Исполнение наоборот, страница 155 – Чулпан Тамга

Кирилл Левин вышел на балкон один. На нём было то же светлое, почти белое пальто, что и на фабрике, но сейчас оно казалось не просто одеждой, а частью сценического костюма, облачением жреца или дирижёра. Его лицо, освещённое снизу, было спокойным, почти умиротворённым, но в этом спокойствии читалась титаническая концентрация. Он не улыбался. Он смотрел на толпу, и его взгляд, казалось, скользил по тысячам лиц, встречаясь с каждым взглядом, видя каждого.

Толпа затихла не сразу. Сначала просто заметили движение на балконе. Потом пошёл шёпот, волной покатившийся от ратуши вглубь площади: «Кто это? Мэр? Нет, не похож… А кто?». Музыка со сцены стихла — артисты, смущённые, отступили в тень. Наступила странная, зыбкая тишина, нарушаемая только шорохом тысяч ног, перестуком каблуков по утоптанному снегу, сдержанным кашлем. Даже дети притихли, чувствуя изменение в воздухе.

Кирилл подошёл к микрофонам. Их было несколько, на всякий случай, но он выбрал один — старый, ламповый, с сеточкой. Он слегка наклонился к нему, и его губы почти коснулись металлической сетки.

— Добрый вечер, Хотейск, — сказал он.

Его голос разнёсся над площадью. Он был негромким, но каждый слышал его отчётливо, как будто Кирилл стоял рядом и говорил прямо в ухо. Голос был чистым, бархатным, с лёгкой, почти музыкальной хрипотцой, которая придавала ему проникновенности, искренности. В нём не было привычной ораторской пафосности мэра или телеведущих. Была спокойная, уверенная сила.

— Или уже доброй ночи? — продолжил он, и в голосе прозвучала лёгкая, интеллигентная ирония. — Неважно. Время сейчас — понятие условное. Важно то, что мы все здесь собрались. Все вместе. В эту особую, волшебную ночь.

Он сделал паузу, дав словам просочиться в сознание, как дождь в сухую землю.

— Я смотрю на вас — и вижу не просто толпу. Я вижу лица. Я вижу глаза. И в этих глазах живёт нечто удивительное. Живёт надежда. Усталая, потрёпанная жизнью, подчас спрятаннаяпод слоем цинизма или усталости, но — живая. Я вижу веру. Вера в чудо. Вера в то, что стоит только бросить монетку в чёрную воду, прошептать желание — и оно сбудется. И знаете что? — Он снова сделал паузу, и тишина стала ещё глубже. — Вы абсолютно правы. Чудо возможно. Оно не где-то там, в сказках. Оно здесь. Оно в нас.

В толпе пронёсся одобрительный, сдержанный гул. Люди переглядывались, улыбались, кивали. Это было то, что они хотели услышать. То, во что хотели верить.

Артём почувствовал, как Вера напряглась. Её спина стала прямой, как струна.

«Он начинает»,

— донеслось до него не словами, а ощущением — острым, колючим уколом тревоги.

— Но давайте зададимся вопросом, — продолжал Кирилл, и его голос стал тише, задумчивее, как у учителя, ведущего диалог с учениками. — Что такое чудо для нас? Для многих из вас чудо — это когда начальник наконец-то оценит ваши труды и даст премию. Или когда вы найдёте потерянный кошелёк с последними деньгами. Или когда ваш ребёнок, долго болевший, наконец выздоровеет и улыбнётся. Прекрасные желания. Искренние. Человечные. «Но… — он произнёс это «но» с лёгкой, почти болезненной грустью, — но такие маленькие». Очень маленькие. Почему? Почему мы мечтаем о таком малом?

Он снова замолчал, давая вопросу повисеть в воздухе. Люди задумались. Некоторые нахмурились.