Книга Коллекционер бабочек в животе. Том 3, страница 75 – Тианна Ридак

— Palliativo, — сказала Нелли. — В прямом смысле, кто не знает, дорогие мои — это «облегчающее средство». Так называемый мост между морем и сушей, чтобы нёбо успело забыть о рыбе, прежде чем принять мясо. В Италии не принято ставить эти вкусы рядом, их разделяет целая вселенная, но в данном случае эта вселенная умещается в эту кроху, — Нелли сделала паузу ровно настолько, чтобы все услышали, и тут же демонстративно взяла ягоду, давая сигнал к началу нового акта.

Ренато прекрасно знал это прекрасно действующее средство и тоже взял ягоду можжевельника, слегка надавил на неё зубами, пробив упругую, тёмно-сизую кожицу, покрытую лёгким восковым налётом. Внутри не было хруста, была плотная, зернистая мякоть, которая раздавилась, залив рот одновременно терпкой, смолистой горечью, хвойнойсладостью и ледяной, обжигающей свежестью, как порыв ветра с горного склона. Этот вкус был настолько ярок, настолько тотален, что на секунду стёр всё — и колкие слова Нелли, и взгляд Марты, и зелёную искру Полины. Это был вкус Урбино, вкус холмов, по которым он бродил мальчишкой, вкус абсолютной и не требующей объяснений реальности.

Все остальные, словно подчиняясь невидимому импульсу, молча, почти синхронно потянулись к маленьким тарелочкам. Каждый брал ягоду, и в этом жесте была внезапная, немедленная солидарность ощущений, будто они все разом вспомнили, что у них тоже есть рот, язык, память и что прямо сейчас можно на секунду выпасть из сложной игры взглядов и намёков в простую, животную реальность вкуса. Лёгкий щелчок кожицы, тихое сопротивление мякоти, общая, разделённая без слов гримаса от терпкой горечи, а затем — удивлённый, просветлённый вздох, когда горечь отступает, оставляя после себя горную, хвойную свежесть. Пожалуй, это был единственный абсолютно честный момент за весь вечер.

Следом, под аккомпанемент одобрительного гула Игната, явилось главное действо. На огромном блюде, которое два официанта внесли с почти церемониальной торжественностью, возлежало целое каре молочного ягнёнка, запечённое в корочке из прованских трав и дикого мёда. Оно напоминало архитектурное сооружение: дугой выгнутые рёбра, обтянутые золотисто-коричневой, хрустящей кожей, образовывали гребень, усеянный целыми веточками розмарина и зёрнами крупной морской соли. От него исходил пряный, тёплый запах шалфея, тимьяна и карамелизованного жира. Шеф-повар лично вышел в зал и, под всеобщее внимание, начал мастерски разделывать его длинным тесаком. Лезвие с тихим хрустом проходило между рёбер, отделяя идеальные, сочные медальоны нежно-розового мяса с паутинкой топлёного жира по краю. Их моментально раскладывали на подогретые тарелки, где уже ждало облако пюре из корневого сельдерея с трюфельным маслом. Мясо поливали густым, до блеска уваренным соусом из Брунелло ди Монтальчино. Это вино уже дышало в бокалах на столе, вступая в немой диалог с мясом.

Вскоре каждый за столом был поглощён своим кусочком каре. И именно тогда, когда общий гул достиг расслабленного, сытого темпа, произошло то, чего не ожидал никто. Теона Орбелиани, продолжавшая сидеть за соседним столиком, медленно,с почти церемониальной чёткостью, подняла руку. В её тонких, длинных пальцах была скомкана хлопковая салфетка. Она подняла её не просто вверх, а вытянула руку вперёд и чуть вбок — так, чтобы жест был виден в первую очередь Нелли, стоявшей в это время у стойки, а затем и всему залу. Это не было махание, это был немой, но абсолютно ясный сигнал, понятный каждому, кто хоть раз бывал на театральной премьере. Занавес. Финал. Бис.