Книга Коллекционер бабочек в животе. Том 3, страница 74 – Тианна Ридак

Когда всеобщий смех пошёл на убыль, Ренато почувствовал, как по его ладони, лежащей на столе, пробежала лёгкая вибрация. Он опустил взгляд. В его бокале, где на донышке оставалось немного Брунелло, от резкого смеха и сотрясения стола ходила мелкая, нервная рябь. Он с самого начала вечера заказал красное вино, проигнорировав немое ожидание белого к рыбе. И в этом был весь Ренато — с жестом спокойного и бесспорного sprezzatura, который Нелли, бесспорно отметила, и он это знал. Его взгляд замер, наблюдая, как дрожь в бокале сбивает ровные струйки, которые только что медленно стекали по стеклу. Итальянцы называют это явление «lacrime» (с итал. — слезами)— красивая метафора, рождённая физикой и поэзией. Сейчас эти «слёзы» дрожали и рвались, превращаясь в беспорядочные блики. Ренато уставился на этот микроскопический рубиновый шторм в бокале, словно в него самого запустили камень. Чтобы хоть как-то отвлечься, он перевёл взгляд и машинально начал считывать стол, и всех сидящих за ним, как картину. Это был его профессиональный рефлекс — искать композицию, цвет, смысл. Полина, сидещая слева, была ближе всех к эпицентру «взрыва», но она явно ничего не услышала. Она аккуратно разделяла крупные, перламутровые волокна рыбного филе, не разрывая, а как бы расплетая его естественную структуру. Поднеся один прозрачный, почти студенистый лоскуток ко рту, она позволила ему раствориться на языке, выпуская сначала чистый, металлически-йодистый вкус рыбы, затем глубокую, молочную сладость идеально пропаренной плоти и, наконец, — лёгкую минеральную горчинку от соляной корки и смолистый отголосок розмарина. Свет точечной галогеновой лампы, падавший с потолка, поймал фацет изумруда в кольце на её руке, бросив на скатерть резкую, холодную зелёную вспышку, как единственный яркий акцент в её сдержанных движениях. От неё и от почти нетронутой тарелки тянулся едвауловимый, но плотный шлейф — запах тёплого морского камня и влажных водорослей, вплетённый в устойчивый аккорд её духов: бархатный ирис, пронизанный полосой сухого, почти бумажного дыма. Она была здесь, но её ужин был тщательной деконструкцией, молчаливым диалогом с чистым вкусом, в который не вторгались ни чужие слова, ни общий смех.

Напротив сидела Марта. Она уже не смеялась, а смотрела на Ренато поверх бокала, её тёмные глаза были спокойны и внимательны, как у психиатра, наблюдающего за тиком пациента. Она уловила суть по мимике и жестам, понимая, что только что произошёл некий микроклиматический сдвиг. Её губы сложились в едва уловимую форму, которую Ренато прочитал как: «Держись, caro».

Нелли уже успела обойти стол, дать распоряжение официанту, и теперь оживлённо что-то говорила мадам Вальтер. В её позе не было ни напряжения, ни злорадства — только лёгкость, напрочь лишённая отчаяния или мести, ведь она уже всё высказала.

В этот момент в зале вновь заиграла живая музыка, а официанты с бесшуной точностью начали очередное преображение стола. Исчезли амфоровидные бокалы для Вердиккио с их длинными, элегантными ножками, уступив место классическим, тяжёлым бокалам-тюльпанам для Брунелло, где вино играло уже не солнечным светом, а глубоким, тёплым рубином. На стол появились маленькие фарфоровые тарелочки. На каждой, как драгоценный инкрустационный камень, лежало по несколько тёмно-бордовых, обсыпанных инеем сахара ягод можжевельника и спиральки тончайшей лимонной цедры.