Книга Коллекционер бабочек в животе. Том 3, страница 31 – Тианна Ридак

Их взгляды всё ещё были сцеплены, воздух трещал от невысказанного, когда первый клин голосов вонзился в их пространство.

— Ренато! Maestro! — это была девушка с короткой рыжей чёлкой и восторженно расширенными зрачками, вероятно, студентка академии или юный арт-критик. Она смотрела на него так, словно он только что сошёл с небес.

— Синьор Рицци, эти осенние пейзажи… — её перебила элегантная женщина в очках в тонкой золотой оправе, и её голос, низкий и натренированный годами светских раутов, нёс в себе вес неоспоримого авторитета. — В них та же глубина, что и в ваших портретах! Вы ведь и их писали с натуры?

— «Бабочки» — это, конечно, визитная карточка, — встрял молодой человек в бархатном пиджаке, его взгляд был острым и аналитическим; взгляд галериста, высматривающего новый тренд. — Но здесь… здесь дышит сама душа природы. Это же русская меланхолия, пропущенная через итальянское солнце!

Волна оттеснила Полину, и Ренато, кивая и пожимая руки на автопилоте, на мгновение поймал её взгляд поверх голов. В её серо-золотыхглазах была лишь та же глубокая, знающая усмешка. Она медленно, не спеша, развернулась и растворилась в лабиринте зала, оставив после себя только шлейф аромата, как вызов и обещание одновременно.

А тем временем плотность живого кольца вокруг Ренато нарастала. Вот уже кто-то спросил про его «творческие планы», а энтузиаст в бархатном пиджаке заговорил о «возрождении метафизического пейзажа». Ренато почувствовал, как социальная маска начинает прилипать к коже, и мысленно воззвал к небесам о спасении. Небеса, как это часто бывало в последнее время, явились в образе Марты.

— Scusatemi, signori! — её голос, звонкий и полный неоспоримого авторитета, разрезал гул, словно нож масло. — Нашего маэстро срочно требует международный звонок. Из Милана! Галерея «Брера» не терпит отлагательств, вы же понимаете…

Она ловко взяла Ренато под локоть, с лёгкостью опытного ледокола прокладывая путь через толпу, и бросила через плечо очаровательную, но не оставляющую сомнений улыбку:

— Искусство не ждёт! А итальянцы — тем более!..

Через мгновение она уже вталкивала его в крошечный служебный чулан, пахнущий краской и старыми рамами.

— Ну что, caro? — в её глазах мерцала смесь задора и нежности. — Позволил бы ты им окончательно разобрать тебя на сувениры, если бы я не вспомнила, что обещала тебе тишину и вид на ночной сад? Галерея пустеет, остались только те, кто понимает толк в искусстве и хорошей выпивке, — она мягко поправила складку его пиджака, и в этом жесте была вся Марта — деловая, но бесконечно тёплая. — … Я им уже всё организовала, и через пять минут все отвлекутся на расстегаи с осетриной и дегустацию ледяной водки с золотыми листиками березы в Голубом зале, — Марта оглядела Ренато с насмешливой нежностью, будто рассматривая редкий, слегка помятый экспонат и продолжила. — А тебе, мой дорогой маэстро, пора сделать стратегическое отступление. Пока они будут спорить, кого тут сегодня было больше — Левитана или Алессандро Гуэрилло, мы можем незаметно исчезнуть через служебный ход. Если, конечно, ты не хочешь продолжить дискуссию о «метафизике российских болот» с тем восторженным критиком в бархатном пиджаке…?

Ренато стоял, глядя на неё, и слышал лишь отдалённый гул, будто всё происходило под толстым слоем стекла. Её слова: «Левитан», «Гуэрилло», «стратегическоеотступление» — отскакивали от его сознания, не задерживаясь. Весь его внутренний компас был сверен по одному-единственному сигналу, который теперь слабел с каждой секундой, делая призрачным шлейф ириса, дыма и африканской пыли.