Книга Коллекционер бабочек в животе. Том 3, страница 30 – Тианна Ридак

— Antimachus… — Ренато медленно кивнул, его взгляд стал отстранённым, будто он вглядывался в давно увиденное. — Да, я помню её на гравюре в коридоре ПалаццоПитти, среди натюрмортов и анатомических зарисовок. Она казалась пришелицей из другого мира — эти крылья, похожие на витражи, слишком хрупкие, чтобы быть настоящими. Смотритель тогда сказал, что её прислали из Конго для кабинета редкостей Медичи, но так и не поместили под стекло. Слишком… ядовитая для коллекции, — он посмотрел на Полину, и добавил. — Вы говорите о бабочке, которую невозможно поймать.

— Но разве искусство не есть попытка поймать неуловимое? — Полина провела пальцами по горлышку маленького флакона, висевшего на тонкой серебряной цепочке у её пояса. — Поймать — значит убить, зафиксировать булавкой. Я предпочитаю другой способ. — Она отсоединила флакон и протянула ему. Стекло было тёплым от её кожи. — Я создаю среду, в которой неуловимое соглашается проявиться. Понюхайте!

— Ренато поднёс флакон к носу, но не вдыхал, давая аромату подойти самому. Сначала ударила бархатистая сладость ириса, затем дымная глубина бобов тонка, и наконец — далёкий, почти призрачный шлейф цветущей акации на раскалённом ветру, смолистый ладан и пыль красной земли. Запах африканских плоскогорий, запах Papilio antimachus.

— Это не иллюстрация, — спокойно сказала Полина, следя за его лицом. — Это приглашение. Место, где бабочка может приземлиться, если захочет. Ваши картины… они такие же. Вы не рисуете болото, вы создаёте влажность, в которой может родиться туман.

Марта, наблюдавшая за ними, сделалa шаг назад, растворяясь в толпе. Её работа была сделана: два элемента вступили в реакцию. Оставалось только наблюдать со стороны, каким будет результат: взрыв или медленное, неизбежное превращение…

Ренато стоял с флаконом в руке, казавшимся ему невероятно тяжёлым. Его ум лихорадочно работал, пытаясь сопоставить нестыкующиеся детали. Ту женщину у Амаи он видел мельком, лишь её спину, ускользающий силуэт в сумерках. Лица он не разглядел, но этот аромат… этот аромат он не мог ни с чем перепутать. Он врезался в память как ощущение, как чувство: сложное, дикое, неуловимое, как сама ночь. И теперь этот запах жил здесь, перед ним, воплощённый в этой женщине с пронзительным взглядом. Возникло странное ощущение раздвоения: его глаза видели незнакомку, но всё его существо, его нервы, его память — кричали, что это ОНА.

— Вы… — его голос сорвался, но он тут же попытался собраться. —Этот аромат… Я чувствовал его раньше.

Полина не изменилась в лице. Лишь в уголках её глаз заплясали золотистые искорки, то ли одобрения, то ли насмешки.

— Ароматы, как и люди, имеют свойство возвращаться, — произнесла она, и в её голосе снова проскользнул тот самый лёгкий, возможно, придуманный акцент. — Если они чего-то стоят, и если оба готовы к встрече, — она не стала отрицать, не стала объяснять. Она лишь подтвердила двусмысленной фразой, что оставляет Ренато в подвешенном состоянии, один на один с этой головокружительной загадкой. И в этой неопределённости было больше правды, чем в любом прямом признании. Вот только для Ренато уже всё было предельно ясно. Запах не соврал и тот самый шлейф ириса, дыма бобов тонка и пыли африканских плоскогорий, что витал когда-то у калитки Амаи, теперь жил в ней. В памяти чётко и ясно, как удар камертона, звучал голос Амаи: «А женщину зовут Полина». Она не просто назвала имя, она дала ему ключ, который только сейчас, в эту секунду, повернулся в замке. Он смотрел на Полину, и её уклончивость, её игра в намёки, теперь виделась ему в ином свете. Это был точный расчет. Она проверяла, достоин ли он того, чтобы ключ был использован по назначению. И он, кажется, только что прошёл этот немой тест.