Книга Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих, страница 68 – Макс Ганин

Гриша любил погулять по локалке со своими соотрядниками и послушать последние слухи и новости, главным поставщиком которых был, конечно, Сережа Переверзев.

— Ты слышал, Кеглю в Москве поймали и отмутузили? — как всегда задорно и весело сообщил Сергей.

— Кеглю? — переспросил Гриша.

— Ну, Дубровского! Бывшего завхоза карантина, — пояснил Переверзев.

— Почему Кегля?

— Худой, однорукий — одним словом, похож на кеглю. И обрубок его тоже кеглю напоминает.

— Да? А за что его побили?

— Так он перед своим освобождением собрал тысяч триста с зэков за поощерюхи, должности на промке и зеленые бирки, а потом свалил, не выполнив своих обязательств. Так пострадавшие скооперировались, нашли исполнителей — не без моей помощи. И вот итог: Кегля бит нещадно и часть денег уже вернул. До конца следующей недели обещался все отдать.

— Неужели он кидала? — с сожалением спросил Гриша. — Я был уверен, что он порядочный человек…

— Да ты что! Он даже Гагарина — своего подручного — киданул. Пообещал ему свое место завхоза, Саша перевел ему двадцать пять тысяч за это. Когда Дубровский вышел на свободу, Гагарин ровно три дня пробыл исполняющим обязанности в ожидании приказа о назначении. Но мусора решили поставить на карантин Камаза из тринадцатого отряда. Так выяснилось, что Кегля и ему свою должность продал, только уже за полтос…

— А кто такой Камаз? — снова спросил Григорий.

— Да ты его видел наверняка. Раскачанный такой. Все время тяжести поднимает в локалке тринадцатого. У него папа — какая-то шишка в Тамбовской области. Сам-то он по сто одиннадцатой[49]присел — силу свою не рассчитал и покалечил несколько человек на свободе. Теперь будет карантин с колен поднимать после ремонта от Дубровского, чтобы по УДО поскорее выйти. Я так думаю, что папа его быстро отсюда вытащит.

— Слушай, Сереж, Батон на днях освободился по звонку. Он как, со всеми рассчитался?

— Батон красавчик! Ровно ушел. Либо деньги вернул, либо, как с Агрономом, свой долг в тридцатку переформатировал в назначение на свое место завхозом клуба. Как-то он с Яровым договорился, и наш любитель выращивать анашу с марихуаной превратился из сраного зэка-наркоши в уважаемого клубного козла[50].

— Странно! Откуда у него тридцатка-то взялась, чтобы Батону одолжить? Он же, как к нам в отряд заехал, из долгов не вылезал! То в нарды чирик проиграет Матрешке, то в карты Димону двадцатку, то в тотализаторе спустит пятак, — с недоумением спросил Гриша.

— Он же на свободе реально на своем приусадебном участке гектарами эту траву выращивал — за это и погремуху Агроном получил. Его, когда менты брали, то просто охренели от масштаба посевов и производства. Он им, правда, сразу денег зарядил немало, поэтому его дело превратилось в легкий сбыт по двести двадцать восьмой[51], а срок — всего три года. Ну, естественно, и осталось там у него баблишко на черный день. Вот он им сейчас и пользуется вовсю.

Сами наркоманы признаю́тся, что бывших у них не бывает. Первым делом после освобождения они мечтают о дозе. Даже в лагере находят возможность торкнуться и словить кайф. В восьмом отряде были четыре парня: Жора, Кисточка, Толик и Алтай, — отбывали свой срок по наркоманским статьям. Они придумали свой способ «улететь» от реальности на зоне. Ребята устроились в цех покраски готовой продукции, где приспособились нюхать ацетон и краску из полиэтиленового пакета. Однажды они так нанюхались, да и еще догнались самогонкой, что Толик принес Кисточку полуживого на плече и бросил на шконку. Жора с Алтаем даже не смогли подняться на второй этаж и уснули на лестнице. Толик, самый стойкий из них, смог позвонить по телефону своей девушке и даже поговорить с ней. После чего пошел в туалет и там вскрыл себе вены от горя и несчастной любви. Хорошо, что Матрешка, ложившийся спать после полуночи, пошел помыть руки и увидел Толяна в большой луже крови. Его отнесли без сознания на вахту в простыне, а оттуда — срочно в медсанчасть. Валера Иванов — отрядник восьмого — в эту ночь был дежурным офицером медицинского блока. Оказав самоубийце вместе с прибежавшей из дома врачихой медпомощь, он вернулся в отряд, врезал два раза по морде Зайцу за то, что он, дневальный отряда, не обеспечил порядок, а самое главное — вовремя не доложил ему о случившемся, что позволило бы предотвратить беду. В итоге Толику дали пять суток ШИЗО, Жоре с Кисточкой — по пятнадцать, а Алтая, как самого старшего из них, к тому же, как выяснилось, инициатора алкогольного возлияния, закрыли в штрафном изоляторе до освобождения. Всех остальных после кичи распределили по другим рабочим отрядам, чтобы в показательном восьмом даже духу нарушителей не было. После этого количество проживающих уменьшилось до семидесяти человек.