Книга Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих, страница 189 – Макс Ганин

Вернувшись в барак, Гриша связался по телефону со своей тетей и рассказал ей в подробностях сразу о двух процессах: сегодняшнем и вчерашнем. Сделал акцент на двух бесплатных адвокатах и контрасте в их работе и отношении к делу.

«Я долго ждал, когда она спросит, почему у меня бесплатные адвокаты, а не хорошие платные, — подумал во время разговора Гриша и сам же себе ответил. — У нее всегда один и тот же стандартный ответ на все мои просьбы о деньгах: все в деле, нет возможности оперировать крупными суммами». Ему даже пришлось прервать разговор, будто их разъединили. Он не мог дальше говорить из-за обиды на самого себя. «Я сам, своими поступками и своей жизнью заслужил такое к себе отношение и теперь хлебаю все это ситечком», — снова подумал он и решил позвонить Ларисе.

Она была занята на работе и не смогла с ним поговорить. Вот тут стало совсем грустно и печально. Раньше она бросала все свои дела, когда он звонил, и летела с телефоном в свободный от посторонних ушей уголок, а теперь даже не захотела прерваться на минутку и выслушать.

Остаток дня Гриша провел за нардами, чтобы отогнать все плохие мысли и обиды, а вечером впялился в телевизор и дождался семейников с работы. Совместный товарищеский ужин вернул его в правильное русло, а шутки и анекдоты харьковчанина Миши окончательно отогнали хандру.

На следующий день Тополев обратился к начальнику ОВР Яровому с просьбой выяснить через его каналы на семерке, куда подевались поощрения из личного дела и как такое могло случиться. Главный отрядник внимательно выслушал Гришу и пообещал помочь.

В лагере, как и обещал Болтнев, возобновились комиссии по УДО. Первая состоялась двадцать пятого января. На ней озвучили, что теперь это будет регулярно, чуть ли не еженедельно по средам. Но, как и прежде, всем осужденным по экономическим преступлениям в поддержке колонии отказывали, как, впрочем, и в поощрениях. Такова была установка Тамбовской управы, а им, видимо, ее спустили сверху из Москвы. На этой волне отказов пролетели с выходом условно-досрочно и Переверзев с Иванниковым, что вызвало у них приступ бешенства с последующей апатией и легкой депрессухой у последнего. Как обычно, после таких событий большинство начинало проклинать власть, президента, вспоминать о несправедливости системы и о каждом вложенном в зону трудовом рубле, бессонных ночах на промке и прочей своей активности. Блатные злобно и ехидно хихикали по поводу всеобщей шляпы[138]по УДО для осужденных по статье 159 и активно зазывали их к себе на черную сторону, объясняя, что за те деньги, которые неудачники потратили на свой обещанный администрацией пропуск домой, у них в бараках можно жить припеваючи, не испытывая сложностей режима и лишений, как в красных отрядах.

***

У Евсеича — нового завхоза столовой — начались огромные проблемы как с администрацией, так и с блаткоммитетом из-за отказа кормить смотрящих и их подпевал спецпайками и дополнительным питанием: он перевел всех разом на баланду, качество которой благодаря этому улучшилось. Но некоторых это не устроило. Блатных — по понятной причине: конец сладкой жизни и единообразие с остальными зэками. А замначальника колонии по тылу это лишило возможности воровать, как прежде, продукты, списывая все недостачи на кражу с черной стороны. Теперь, когда все пайки уравнялись и исчезла любая возможность так называемой экономии на продуктах в чью-либо пользу, контингент колонии почувствовал разницу в качестве еды до и после реформы Евсеича и забывать об этом явно не хотел. Воровать стало невозможно, особенно так, как было раньше.