Книга Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих, страница 177 – Макс Ганин

— Андрюш, ты же взрослый, умный и опытный дядька! Как ты попался-то на эту удочку? — возмущался Гриша.

— Ты понимаешь, я бо́льшую часть последних лет прожил в Болгарии, — негромко начал рассказ Андрей. — Там занимался недвижимостью и довольно неплохо заработал. Имел богатый сексуальный опыт с местными женщинами и ничего подобного никто из них себе не позволял. А тут приехал погостить к маме и решил попробовать ту же схему в Москве. Пятеро меня отшили, а вот эта согласилась. Я и подумать не мог, что она с ментами заодно!

— В общем, как ни смешно звучит, ты сидишь из-за своей жадности! — констатировал Григорий. — За семь тысяч рублей получил треху с хвостиком. Получается, по две тысячи за год… Дороговатое удовольствие вышло! — пошутил Тополев, и они оба улыбнулись.

— Если бы я тогда знал, — заскулил Андрей, — я бы ей и сто тысяч отдал.

— Если б тогда знал, ты бы с ней в подъезд вообще не пошел. Или женился бы в тот же день! — сказал громко Гриша, и они рассмеялись.

Двадцать восьмого ноября Тополев отправил письмо в Замоскворецкий районный суд, где его приговорили к трем годам лишения свободы, с просьбой предоставить копии приговоров для дальнейшей подачи ходатайств в местный суд, а также письмо в Рассказовский районный суд с ходатайством о замене неотбытой части наказания более мягким его видом. Отрядник подтвердил Грише, что колония не поддержит его в суде, но требовать прохождения лагерной комиссии, как на семерке, на стал.

Григорию оставалось сидеть меньше десяти месяцев. Он обратил внимание, что отбывать срок ему стало намного проще и легче. Появился пофигизм к досрочному освобождению, а значит, пропал страх перед получением выговоров и водворению в штрафной изолятор. Он стал ходить в столовую по желанию, а не по команде, гулять по лагерю тогда, когда локалки не были закрыты, без опаски быть встреченным дубаками или ДПНК, посещать баню по утрам и спать на шконке после подъема.

Гриша довольно быстро обзавелся мобильным. На этот раз, учтя все предыдущие ошибки, купил трубку только для себя, не давал ей пользоваться никому, кроме семейников, — и то до отбоя и в его присутствии. Прятал в курок запрет сам, не показывая тайное место даже близким, и заряжал трубку тоже самостоятельно, дабы не изъяли сотрудники колонии. Таким образом мобильный сохранялся в живых довольно долго, по крайней мере, в разы дольше, чем до этого.

Гриша, естественно, звонил Наташе с Богданом и Ларисе, которые рассказывали ему последние новости и всячески — морально и материально — поддерживали. Так, с их слов, его бывший лучший друг Валерусик Смирнов с июля уже не выходил на связь с Ларисой и скрывался от его бывшей жены Оксаны, которой должен немало денег. С Оксаной и детьми Григорий не разговаривал с мая. Он поймал себя на мысли, что у него нет желания звонить им. После разговора с детьми он начинал сильно переживать, волноваться и рваться домой, а после беседы с холодной, как гранит, Оксаной с ее вечными претензиями и недовольством, наоборот, исчезало любое желание общаться с ними по телефону. Поэтому он решил пока взять паузу. Тетя рассказала ему, что только старшая дочка Катя знает, о произошедшим с ним несчастьем и где он сидит, остальные дети — Олег и Ксения — думают, что он уехал в Израиль, много там работает и не может вырваться к ним на выходные или в отпуск. Катя, правда, спрашивала свою мать, почему они не помогают папе материально и не ездят к нему на свидание, на что та соврала, мол, папа сам этого не хочет, поэтому и не стоит начинать. Их обеих этот ответ устраивал, поэтому дальше разговора ничего и не пошло, хотя Екатерина — совершеннолетняя — была единственной из детей, кто по закону мог приезжать к нему на длительные свидания, о которых Гриша, как каждый отбывающий наказание, мог только мечтать.