Книга Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих, страница 118 – Макс Ганин

***

Вечерами после возвращения с работы трудовой люд усаживался на лавочки под елями, закуривал сигареты по одной на двоих, а то и троих и обсуждал последние новости. Причем если в третьей колонии в основном говорили о внутренних делах и слухах зоны, то местные жители интересовались российскими и мировыми проблемами. У большинства отношение к власти в целом и к президенту Путину в частности было отрицательным. Коррупция на местах, несправедливость и жесткость репрессивной системы, отсутствие перспектив после освобождения — все это отторгало бывалых сидельцев от существующей государственной машины. Многие поговаривали об отъезде после выхода на свободу как минимум в другой регион, а то и за границу.

В ЛИУ-7 много читали как классику, так и современные произведения, что было разительным отличием от колонии общего режима, где телевизор заменял все. Книги Ходорковского и Сорокина, Акунина и Войновича были в большом почете и редко залеживались на полках лагерной библиотеки. Часто обсуждаемым вопросом на таких вечерних посиделках была разработка закона о ссылках, как в царские времена. Основным аргументом за такое нововведение было создание новых рабочих мест в труднодоступных регионах России и улучшение демографической обстановки. По мнению участников полемики, от них, как от осужденных, было бы гораздо больше толка и пользы в глухой тайге, на крайнем севере или в самых дальних поселениях при ограниченной свободе, как в ссылке, чем в лагерном заточении. Мечты о воле даже в максимально суженном виде витали в умах сроковых тяжеловесов, как мотыльки вокруг горящей лампочки в темноте.

Конец апреля и начало мая на Тамбовщине выдались холодными в 2016 году. В бараках уже давно отключили отопление для экономии государственных средств, поэтому спать приходилось в термобелье, накрываясь одеялом с головой. Появились чихающие и кашляющие по ночам. Для поднятия уровня иммунитета зэки активно пили чай с медом и имбирем — по крайней мере те, кто мог себе это позволить, а бедолаги заваривали хвою и какие-то еще травки из собственных запасов.

Четвертого мая Грише вернули его закрытое письмо в местный суд с ходатайством об условно-досрочном освобождении, которое он отправлял еще с карантина тринадцатого апреля, из-за отсутствия марок на конверте. В ИК-3 межведомственная почта отправлялась бесплатно, а на семерке требовали почтовые марки на сорок пять рублей. Пришлось обменять у дневального на пачку сигарет и отправить конверт снова. Из-за этого, как думал тогда Григорий, он потерял почти месяц свободы.

Ушастый держал слово и регулярно давал Грише возможность звонить по сотовому и пользоваться интернетом. Он даже разрешил оставить этот номер Сереже Переверзеву, который продолжал с удовольствием общаться с Григорием из трешки. Он рассказал, что ни Константиныча, ни Яковлева — Матрешку — суд не отпустил по УДО и восьмидесятой; что у Моти — Матвея Жмурина — дела совсем плохи: его крепят еще сильнее, из ШИЗО практически не вылезает, спит на пальме — втором ярусе кровати — и подумывает об отъезде на семерку.

Естественно, Тополев практически ежедневно созванивался с родными и Ларисой. Наталья и Богдан в первых числах перевели на карту Чувилевой очередной транш за май, и теперь она могла приехать к нему на краткосрочное свидание не с пустыми руками. Подходил срок выплаты основной суммы за комфортное проживание, и Гриша решился на разговор с Наташей.