Книга Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих, страница 111 – Макс Ганин

Открыв входную дверь, Григорий оказался в большом холле с высокими белыми потолками, светло-салатовыми стенами и темно-бежевой плиткой на полу. На левой стене висел телефонный аппарат «Зона-телеком», напротив входа стояла тумбочка со стулом дневального. Налево уходил маленький темный коридор, ведущий в каптерку и сушилку, а направо — длинный и светлый в спальню, кормокухню, сантехническое помещение, ПВРку с большим плоским телевизором и рядами удобных откидных кресел, как в старом сельском кинозале.

Первой комнатой справа был кабинет, на двери которого красовалась отполированная до блеска металлическая табличка, объясняющая, что внутри проходят процедуры релаксации и занятия психологической поддержки. Там за большим широким столом в высоком кожаном кресле сидел завхоз отряда и всей зоны Миша Ушастый и внимательно разглядывал рыбок в огромном аквариуме, занимавшем весь правый угол при входе. Большое окно было зашторено плотным белым тюлем и фактурными темными шторами из велюра с люверсами. Стены были оклеены темно-зелеными тканевыми обоями, а на полу из дорогого ламината лежал синтетический светлый ковер. Весь антураж помещения придавал Ушастому вид большой значимости в местном обществе и заставлял входящего раболепствовать перед ним.

— Входи, входи, Григорий! — громко произнес Миша, вскочив с кресла и подбежав ко входу. — Давно тебя ждем.

В правом дальнем углу на черном кожаном диване сидел Женя Удав, который при появлении Гриши тоже поднялся и подошел поздороваться. После взаимных рукопожатий завхоз пригласил Тополева присесть и попросил дневального принести им свежезаваренного чая с конфетами и эклерами.

— Как тебе у нас, нравится? — спросил Миша и уселся напротив в свое излюбленное кресло.

— Шикарно, — задумчиво ответил Гриша и покачал головой от восторга. — Пансионат, а не колония! Выходить на волю не захочешь!

— Ты удивишься, но некоторые именно так и думают. Тут сроки у большинства больше пятнадцати лет, а есть такие, у кого и двадцать, и двадцать три года. Так что, когда наступает время освобождаться, они сидят у вахты на травке и плачут, потому что на воле у них уже ничего нет: ни жилья, ни работы, ни знакомых, ни родных. А тут у них все свое, близкое, тут они все знают, и их все знают. Выходят такие за забор, погуляют на полученные в кассе колонии деньги день-два — и снова идут на преступление, чтобы опять здесь оказаться — дома, так как для них дом тут, а не там.

— Неужели такие сроки огромные? — с удивлением переспросил Григорий.

— А ты пройди по жилке, почитай бирки на кроватях, — посоветовал Удав. — Там и тридцатый год освобождения, и даже тридцать четвертый найдешь.

— Кошмар какой! — отреагировал Гриша.

— Да! Так что ты со своей трешкой им как кость в горле будешь. Для большинства срок три года — это время от завтрака до обеда, — философски отметил Миша. — В основном не менее восемидесяти процентов контингента — это бедолаги, поэтому закурить не давай, а то не отстанут!

— Да я и не курю! — как-то даже с жалостью посетовал Тополев.

— Вот и отлично, а то это общество быстро тебя вычислит и замучает просьбами. Контингент здесь жесткий, весь синий от наколок, потому что сидят с детства, и очень прожженный. Они же, как рентген, тебя считают с ног до головы: сразу поймут, что ты добренький, и тогда пиши пропало. То дай пачку сигарет в долг до зарплаты, то отрежь сырку чуток, то разреши колбаску твою попробовать, то давай чаю твоего попьем с твоими конфетами, а у самих кроме дырки в жопе ничего за душой нет. Они, естественно, тебя кинут и ничего не отдадут, и нам с Удавом придется опять рукоприкладством заниматься и рожи их грязные чистить до крови, только результата от этого, кроме как морального удовлетворения, не будет. Так что сразу дай себе зарок: никому и ничего не предлагать и не давать. Не порти мне отряд своей добротой, понял?