Онлайн книга «Рассказы 14. Потёмки»
|
– Не вякай, лешачка, – отец покосился на докучливую кровинушку, – из пустого села забрали. Там нынче только крапива, да и та сухая. Кажись, одни мы остались на весь край. Раньше вокруг было много сел, земля родила, а чуть поодаль полей жирела и пыхтела производством слобода о двух церквях. Даже в голодный год можно было на ссыпки сходить, попросить хлеба или зерна, кто сколько подаст. Но как бесы пришли – сгинуло все. Вначале в верховьях, где земля жирнее, потом слободу огонь слизнул, а уж затем и до их деревни докатилось. Поговаривали, что на суходолах еще держались хутора, но идти туда в зиму и безлошадными – да проще топором зарубиться. – Бывало и хуже, – говорил отец, нацеживая луковой похлебки. – Нас пять братьев было, а уж сестер – пальцев не хватит пересчитать. Снега не было в один год – так все озимые померзли, пашня во льду стояла. Мы хлеб не ели, а жевали по очереди, чтоб, значит, с голоду не околеть. Всю скотину на селе забили… и выжили. Никто о тех летах вспоминать не любит. Их было шестеро за столом. Батовых, живущих по соседству, к еде не позвали, выказывая обиду. У них корова молоко лить перестала, вот они и сторонились односельчан – как бы на мясо не зарезали Рябуху. Ели похлебку все, кроме Петюни. Ртов много, а его – потерпит. Когда ночь набросала теней по двору, он выбрался за ограду. В кармане нащупал луковицу – не иначе, Маковка заметила, что он еду только глазами хлебает, и подсунула, дьяволица. На ходу цапнул луковицу зубами. Отдавало прелью, но сок так и бежал по губам. Петюня наказывал себя за то, что утащил куль. А ну как на смерть обрекли кого? Отмолить, может, любой грех под силу, а жить с таким на душе было тяжко. Святые терзались – вот теперь и он чуток… Устроил лежку в другой стороне – чтобы бесы не нашли по старой памяти. Но этой ночью было тепло: от земли, как от воспаленной раны, веяло жаром. Над пашней крепла тишина. Петюня уснул и пришел в явь на рассвете. Разбуженный солнышком, подхватился, принялся спросонья глазами шарить, ища крылатых баб и сисястого цыгана. По бороне, растерянно оглядываясь, шел чернявый мальчишка. Длинная рубаха веревкой прихвачена. Босой, мелкая кость. – Тьфу, – выругался Петюня, – принесла же судьбина! Он встал, отряхнул сор и вышел навстречу бродяге. – Слобожанин? – Сунул по-лихому пальцы за пояс. Мол, гляди, у тебя веревка, а у меня пряжка начищена, сверкает, как кошачья жопа в ночи. – Нет. – Глаза у мальчишки были глупыми, но без страха. – А откель? Зайда махнул в сторону леса. За ним, насколько помнил Петюня, стояла Кудрявая, та самая деревушка, откуда они умыкнули с дядькой куль. – Босяк? – Нет. – Вор? – Да кто ж признается… – А чего один? – Сирота. Жил у тетки, пока ее не объели, – проговорил он не столько грустно, сколько весело. – Вот и послала побираться. Я в слободу – там угли. Обратно – дом пустой. И пошел куда глаза глядят. Петюню словно морозом обтерло. Уж не он ли едок тот самый, что тетку обжал? – Давай так, – произнес, когда решение назрело, – я тебя до вечера в скирде спрячу. И к матери пойду. Она добрая, примет. А уж если мать примет, то ни батька, ни дядька Гаврик поперек не скажут. Годится? Тебя как звать? – Ржан. – Ох и назвали. Будто конь бзднул… Короче, Ржан, дуй за мной. Попробуем тебя пристроить. |