Книга Рассказы 14. Потёмки, страница 16 – Владимир Чернявский, Олег Савощик, Алекс Тойгер, и др.

– Сэ-э-эд! – простонала Джолли.

Он наконец унял кашель, набрал побольше воздуха и в последний раз глянул на экран. А затем ощутил, как воздух в последний раз выходит из горла, рождая звук.

Открывать глаза больно. Еще больнее шевелить руками. Какая-то гадость засунута в рот и нос; я выплевываю гибкую трубку и кашляю, по-стариковски долго и тяжко. Пытаюсь приподнять веки и ощущаю яркий свет, льющийся из разбитого окна. Я прикрываю глаза ладонью и замечаю, как пошевелилась в своем кресле жена. Что-то еще мелькает в поле зрения… медицинский экран. Там детская физиономия и бегущие строчки текста:

«Мама, папа, привет!»

С куля нажору всем не было. Будто и воровали зря.

Петюня уж совсем в босяки собрался податься: приготовил лапти, жердь, ломик, чтобы не с пустыми руками на большак, но за ночь передумал. Все одно – что на дороге пухнуть с голоду, что дома. Здесь хоть свои. А в босяках мерзость одна. Плюнув, Петюня взял ломик и пошел ночевать на пашне. Набросал бурьяна, укутался в кожушок. Глядел на горбатую борозду, на звездное небо, грыз плесневелый сухарь. Мерз. И ждал.

Утром воротился ни с чем. Бросил ломик под лавку, сам уселся поближе к печи – прогнать стыль из молодых костей.

– Ну? – Маковка, мятая и теплая спросонья, громыхнула котелком в столешницу. – Бесов видал?

В клейком вареве было место крапиве, салу и мякишу.

Утирая слюни рукавом, Петюня отказался. И без него ртов полон двор.

– Не видал.

– Так еще бы, – хмыкнула Маковка, убирая снедь обратно в подпол, – попортили озимые уже. Батя говорит, и яровые сгноят…

И то верно, подумал Петюня, пустая борозда стоит. На пустой крючок и дурной карась не клюнет, а здесь целые бесы!

Днем, пока старшие на добычу в лес ушли, Петюня пробрался в амбар и умыкнул зерна. Пошел на борозду, где подальше от ограды, сыпанул, накрыл, воды плюхнул.

Отец за самоуправство выпорол, конечно, но не зло. Поутру приволокли из лесу туесок осклизлых грибов и вялой крапивы – поэтому в семье воцарилось благодушие.

– А все равно пойду ночью, – обиженно заявил Петюня, потирая полосатую от багровых следов задницу.

– Иди, – горько вздохнув, ответила мать, – хоть что делай, только не таскай больше кули чужие в дом!

Отец глянул на нее остро, но смолчал. Кража и ему на душу не легла, а вот снедь в кишки легла охотно. Все одно во греху живут, глядишь – перед смертью отмолят. И себя, и Петюню.

А ночь ненастная выдалась.

Ветер налетел с Рипейских гор, приволок морось. Туман шлепнулся в низовья, густой, как кисель из овса.

Мок, мерз, трясся голодный Петюня под кожушком. Страхом не согреешься, брюхо не набьешь. А ночью его только страхом и потчевали.

Выкатила из тумана телега. Скрипела, стонала досками трухлявыми. Петюня привстал, протер рукавом зенки. Не приснилось. И вправду телега.

В сбруе – четверо голопятых. У одного широкий, золотом шитый пояс, за который пистолет заткнут. Остальные в чем мать родила, красные от лобызаний батога. Правил телегой кривоногий цыган.

Возница бросил поводья, свистнул, гаркнул, снял шляпу. Из-под облака курчавых волос выглянули серебряные рога. Не врала молва – бес.

Свисту ответили воем, рыком и рокотом. Из темноты потянулась лють такая, что Петюня насилу в штаны не наделал.

Висельник с петлей на шее. Крылатая собака с человечьей мордой. Мерзость в цепях ржавых. Жирная баба, сидящая на плечах черного карла с зашитым ртом. Все собрались у бугорка, который Петюня насыпал.