Книга Рассказы 34. Тебя полюбила мгла, страница 42 – Александр Сордо, Антон Темхагин, Володя Злобин, и др.

По лесенке в подвал кубарем скатился Арсеньев. Он дико таращил глаза, с оттягом хлестал себя ладонями по щекам и орал что есть мочи. Его крик бил по барабанным перепонкам, скрывая даже мерзкий гул. Родин дернулся к нему, но споткнулся на ходу о прибор, который сам же недавно скинул, и растянулся на холодном бетоне. Поднялся из последних сил, побрел к Арсеньеву, схватил того за плечи.

– Костя! Костя! – закричал прямо в ухо.

Арсеньев перестал орать, тупо уставился на старосту залитым ужасом взглядом. Родин потянул его за собой, затараторил, сам почти не понимая, что говорит:

– Пойдем со мной, Костя, пойдем, надо уходить, мы тут ничем не поможем, но уходить надо, надо, пошли, родимый, давай же!

Костя мелко закивал, понял. Вместе поднялись по ступенькам, вывалились на первый этаж. Родин собирался уже включить фонарик, но в доме и так стало светло – впереди голубоватым прямоугольником выделялось окошко.

Может, там была и дверь, но Родин схватился взглядом только за одну деталь и больше ее уже не выпускал, не видел вокруг ни стен, ни дверей, а только одно-единственное окно.

Толкнув вперед, к свету, Арсеньева и рявкнув ему на ухо спасительное слово «окно», староста галопом помчался к цели, не разбирая дороги.

Размышлять о том, стоит ли открыть створки или лучше выбить стекло, времени не было. Поэтому Родин просто зажмурился и в прыжке врезался плечом в последнюю преграду.

Звон разбитых стекол прозвучал слаще лучшей музыки на свете.

7.Noi siam venuti al loco ov'i' t'ho detto[7]

– Аркадьич… Аркадьич!

В лицо плеснули холодной водой, легонько потрепали по щекам. Родин раскрыл глаза, отплевываясь.

Над ним возвышался один из Кретовых, второй маячил рядом, суетился над чем-то. Ночной полумрак сгустился вокруг, обнял, словно мягкий плед – не чета той тьме, что обитала в доме. Огоньки звезд рассыпались на чистом небе, перемигиваясь друг с дружкой.

Он выбрался. Все-таки выбрался!

Оглядевшись хорошенько, Родин понял, что лежит даже не во дворе, а ближе к домику Бурнасовых. В паре шагов от него сидел Арсеньев, ополоумевший, но все же живой – значит, не глупил, вылез следом. Кретов – наверное, все-таки Олег – совал кузнецу под нос бутылку с водой.

– Ну, ожил хоть немного? – спросил Никита. – Чего с вами стряслось-то?

– Валить нам надо отсюда, вот чего, – зло буркнул Родин, поднимаясь на ноги. – Марата видел?

Кретов покачал башкой.

– Да мы только пришли. Глядим – ты несешься навстречу и орешь как бешеный, а за тобой Костян из окна вываливается. Только откачать успели.

– Хреново.

Родин заглянул через забор карасевского двора – к калитке-то подходить страшновато. Хата Максима и Наташи перестала светиться, да и гул вроде пропал, но староста настолько с ним свыкся, что мог попросту не замечать.

Подозвал Никиту.

– Давно не светит?

– Да я почем знаю? Говорю же – сами только пришли!

Свет-то исчез, но Родин отметил другое: воздух вокруг дома странно колыхался, как бывает в особенно лютую жару. Чем ближе к хате, тем плотнее становилась завеса, ходила волнами, а вот чуть дальше скорее напоминала мелкую рябь.

– Так, берите Арсеньева и тащите его ко мне. К дому Карасевых и близко не подходить, ясно? Витьке тоже скажите, чтоб не совался, пусть так у меня и сидит со своими. Ну, давайте, давайте, шевелитесь!