Книга Рассказы 33. Окна погаснут, страница 26 – Лев Рамеев, Ян Разливинский, Даша Берег, и др.

– Неужели у вас нет ружья? – Ли тяжело дышал и невольно думал, что при хорошем раскладе придется идти до скриновского брата, а это на самой верхушке горы. Ноги стали весить по полтонны каждая и будто проваливались в землю по колено. Пахло цветами, как в больничной теплице, в которой однажды устраивали танцы. Для тех, кто мог танцевать.

– Есть, но не у меня. Это дело надо экономить.

– То есть ты – шестерка, а тузы живут повыше?

Скрин на секунду обернулся, но по его пустому взгляду Ли понял, что все мимо.

Дом деда напоминал домик лесной ведьмы – была у Ли в детстве такая книжка, настоящая, старая, видно принесенная в Город из какой-то старинной библиотеки. Даже со штемпелем – 1986 год, с ума сойти. Лесная ведьма жрала детей, которых отправляли в лес уставшие от них родители. Когда Ли сам стал ребенком, от которого все устали, он часто вспоминал эту книжку. Только в домике его ведьмы был белый кафель, капельницы и бахилы с масками, да и главная ведьма отличалась, хотя тоже жрала всех подряд.

Дед поджидал их на пороге. Без ружья, что уже неплохо. Впрочем, тут все ясно: «это дело» надо экономить, а они – всего лишь обезумевшая женщина и лысый паренек без бровей. Что Скрин, что дед уделают их голыми руками.

– Кто это? – спросил дед, а из глубины его дома Ли услышал чудный звук – слабое, почти неразличимое блеяние. Такой издавала коза в детской книжке «Кто как говорит».

– Это снизу, – быстро ответил Скрин.

Прошлой ночью Ли стало даже интересно, что же он скажет после всего случившегося, но тот спросил только про дельфинов – какого они размера, как разговаривают и почему считаются умными. Ли рассказал, как в одном видео дельфин нарисовал картину, зажав кисточку в зубах, и не хуже, чем всякие Пикассо, а Скрин засмеялся, но как-то странно, полуплача, и потом резко провалился в сон.

В доме с наглухо закрытыми ставнями было темно и безжизненно, будто кто-то замазал все пространство черной краской. Мама, как обычно, стонала и двигала ногами во сне, а Ли думал, что где-то совсем недалеко лежит топор, которым Скрин грозился их замочить, и что неплохо было бы замочить самого Скрина, потому что неизвестно, что завтра придет этому придурку на ум. Но потом почему-то представил, каково это – жить в таком страшном доме одному-одинешеньку, считать нормальным кислое молоко и деревянные лепешки, не знать про дельфинов, не видеть ничего дальше своего леса и не понимать, чем мужчины отличаются от женщин.

– Я вижу, что снизу, – терпеливо сказал дед, который выглядел не сильно старше Скрина и был точно таким же волосатым и большим. – Я говорю, зачем ты их сюда привел.

Скрин тяжело вздохнул, явно догадываясь, как странно будут звучать его оправдания.

– У них там синяя лампа, чтобы ногти делать цветными. Это мать. Она чокнутая. Хочет включить в эту лампу провод. Они в город хотят. За проводом. Чтобы лектричество.

Дед перевел взгляд со Скрина на маму, с мамы на Ли. На лампу он даже не посмотрел. В глубине дома снова раздалось блеяние.

– Это коза? – не выдержал Ли.

Дед посмотрел на куртку, свисающую с его головы, на футболку с дельфином и в глаза. Скрин старался в глаза не смотреть, а дед смотрел прямо, и взгляд у него был ясный, умный.

– Ты иди, – сказал он Скрину, – а вы – в дом.

Внутри дедовский дом оказался совсем не таким, как скриновская берлога. Здесь было много тканей – пледов, одеял, половиков и рюшечек; на полках красовались керамические слоники, книги и – о чудо! – фотографии в рамках. Правда, люди на них не казались похожими на Скрина или деда, но определенно из той жизни, когда все жили снаружи, а ксенобов показывали только в ужастиках. Ли видел такие фильмы – смешные до коликов. Ксенобов в них называли зомби. Занимались зомби всякой ахинеей и крушили людей почем зря. Впрочем, как и настоящие ксенобы.