Книга Рассказы 20. Ужастики для взрослых, страница 33 – Дарья Сницарь, Николай Романов, Екатерина Весёлая, и др.

Запахи сводили с ума. Желудок сократился очередным спазмом, Николай проглотил вязкую массу. Окружающие неприязненно косились. Кабинка дежурной удалялась медленно, словно лента эскалатора тянулась через весь город.

Ступени под ногами проваливались, как талый наст. Николай ухватился за резиновый поручень и мысленно повторял строки попсовой песенки. Тупая рифма отвлекала, вводила в транс.

Очутившись на улице, он оглох. Шуршание колес по асфальту, шорох одежды, шелест пакетов, звяканье смятой жестяной баночки от лимонада, упавшей в урну. Чирканье зажигалки. Город играл чудовищную какофонию, отчаянно фальшивил, сводил с ума.

Николай опустился на четвереньки и помотал головой. Надо выбираться отсюда. Он поднялся, обхватил себя руками и, пошатываясь, побрел вдоль дороги. Он шагал не думая, ноги знали, куда идти.

…Сырая трава остужала голову, моросил дождь. Пахло землей, но не так, как на воле. Воздух не хранил аромат свежего следа или старого помета…

Николай с трудом разлепил веки, кто-то бормотал неподалеку. Липкая грязь пропитала одежду, джинсы промокли, он чувствовал, как ноги покрылись гусиной кожей. Николай оперся на руки. Перед ним красовались две пары берцев.

– Как же так, гражданин? – Бормотание обернулось насмешливым мужским голосом. – Перебрали? – Берцы сместились назад и вбок. – Пакуем.

Четыре сильных руки рывком подняли Николая. Он бы не устоял, но крепкие пальцы впились в плечи.

– Держись, доходяга!

– Погодь, Антох. – Второй голос звучал удивленно. – Я его где-то видел.

Зрение восстановилось, и Николай прокашлялся:

– Мужики… Мужики, мне бы в больницу. Я дресс… дрессировщик, Соболевский.

– Точно! – раздалось сбоку.

Николай повернулся и увидел паренька в форме пэпээсника. За его спиной серел гаражный массив на задворках какого-то жилого сектора.

– Хреново мне…

– Щас все будет. – Паренек поудобнее перехватил Николая, не позволяя ему упасть. – Давай! – шикнул он напарнику.

* * *

Селькупский шаман Сэ́ры-о́лы – Белая голова – длинноволосый, седой и жилистый, как древесный корень, вышел из чума. Небо застилали тяжелые тучи; под елочками, пестревшими желтой хвоей, белыми куропатками гнездились островки снега. Ночью выпал и не растаял, поступь зимы была тяжелой, неспешной.

За узкой полосой мокрого песка темнело Ло́зыль-то, Чертово озеро. Грядущий холод сделал воду чернильной и густой. Грузные волны лениво перекатывались, поглаживаемые северо-восточным ветром.

В этой лености таилось коварство: осенняя вода обжигает, наливает одежду свинцом, замедляет кровь в жилах, утягивает. В утренней дымке проступал остров. Старик прищурил и без того узкие глаза, но Священную сопку на острове различить не сумел.

Сегодня, когда вечернее солнце раскрасит воду в брусничные тона, он сядет в анд – легкую деревянную лодку – и, правя с кормы небольшим веслом, поведет утлое суденышко к острову. Он будет не один.

В котелке над костром закипала уха из щуки, пойманной давеча на Лозыль-то. Огонь – женский дух, но старик разводил его сам. Соплеменники перестали касла́ть – перемещаться по тундре – и осели в поселке, Сэры-олы же истово соблюдал заветы пращуров.

А костер – что костер? Богам от его голода проку нет. В тундре все горячее имеет женское начало: пламя, кровь жертвенного оленя, пар, клубящийся над его распахнутым горлом.